Я из простых ангелов, не из тех, что умеют летать или тем более перемещаться во времени. Я родился в простой семье так далеко от стеклянного шара, что мне кажется, современные ангелы даже не слышали о таких местах. Моя мама из благородных, хоть их колено уже давно потеряло умение летать, и было изгнано из верхнего мира, она до сих пор ни одну возможность не упускает, чтобы рассказать, откуда происходит наш род. Все друзья и редкие гости, которые иногда приходят в наш пока еще недостроенный дом, уже давно наизусть выучили имена наших чистокровных предков и последовательность нашего векового семейного древа. Отец и знать не знает, откуда происходят его чистокровные корни, но в этом уверен, как и в том, что в детстве умел летать, единственный в роду за сотни лет. Почему за сотни лет? Да очень просто. Ангелы в нашем потерянном мире уже очень давно совсем забыли, как нужно махать перьями, а между нами говоря, у меня такое ощущение, что в наших краях, никогда и не умели. Его мама и папа, по совместительству, мои дедушка и бабушка, родились в самый ужасный момент создания среднего мира. Скорее всего, их родители погибли во время падения временного измерения. Каждый уважающий себя ангел знает, что тогда весь свет сошел с ума, кто-то где-то воевал, кто-то что-то крал, кто-то кого-то насиловал и так далее. Известно лишь то, что когда их нашли воины света, они лежали под тушей большого каргхи, в то время еще существовали эти прекрасные существа чем-то похожие на земного носорога, такие же неуклюжие и так же сильно любящие поваляться во всяких вонючих лужицах и грязи. Тело большого животного питало и согревало пару дней моих бездомных стариков. После излучения они полностью потеряли память о том, кто они, как их зовут и сколько им лет. В статистическом отделении излученных ангелов им присвоили имена, а в маленьких книжечках, которые им в последствие положили в драные карманы, было написано, что они родились в один день, в день их спасения, а рядом с пунктом год стоял жирный прочерк.
Я старший ребенок в семье. По воли Белого Ангела моя мать родила мне двух братьев. Мы все между собой максимально отличались с самого детства, начиная от длины верхних перьев, заканчивая мировозрением и всеми остальными прочерками в жизни любого ангела.
Мой средний брат, в детстве посмотрел на свои перья и прыгнул со стола попой вниз прямиком на светильник со светлячками. Он думал, что сможет пролететь через комнату. Потом мы мазали его попу, живительным кремом из слоновьих бивней, целую неделю. Каким-то чудом нам получилось достать эту штуку, мама на дню по десять раз говорила, что такое чудо может быть только из верхнего мира, даже когда попа брата уже, как полгода, выздоровела.
Рос я своеобразным ангелом. Почему то с самого детства я решил, что моя семья вернется на свое истинное и по праву принадлежащее место, я решил, что наша семья будет жить в верхнем мире и, естественно, мы должны будем научиться летать. Планы, между нами говоря, грандиозные, с учетом того, что мы и такие же далекие от Стеклянного Шара ангелы вообще не имеют права переступать за грань естественного круга.
В других условиях и при другом раскладе событий я бы сказал, что мне приятно с Вами познакомиться или еще чего-нибудь из второй части марлезонского балета, но не сейчас и тем более не здесь, Вы уж простите меня, я прямой ангел, и потому часто в лепешку бьюсь о землю, когда спрыгиваю с обычного стула.
Второй брат, если бы он не делил со мной одну кровь, я бы сказал, что он совершенный ангел, даже не так, совершенный ангел-ребенок, он наш младшенький, а значит самый зрелый. В отличие от всей семьи и всего нашего мира, он умеет летать, хоть у него еще не выросли нижние перья для благополучных и дальних полетов. Он летает каждый день, каждую минуту, даже каждую секунду. Он никак не может заставить себя опуститься на землю, он вечно в облаках, в своем творчестве. Он постоянно собирает камни, тяжеленные камни, которые во много раз перевешивают его тело, вместе с его не доросшими крыльями, складывает их друг на друга определенным образом и в итоге получает что-то похожее на современное творчество или как там оно называется по ту сторону Стеклянного Шара, когда собирают много мусора, старого хлама и барахла, начинают подсвечивать спереди и на заднем экране получаются незамысловатые тени всевозможных влюбленных пар или еще чего-то в этом духе. Если я с детства строго решил, что мы с семьей попадем в верхний мир и будем учиться летать, то мелкий безо всяких решений и не думая про преграды и прекрасные последствия счастливого продолжения жизни за райскими вратами верхнего мира, с самого первого перышка, с самого первого прыжочка и с молочными зубками летает в своем мире и тем самым он уже давно перелетел большую естественную границу и живет по ту сторону разделений между нашими расами, политическими взглядами и умениями выживать в своих условиях.
Лично я очень сомневаюсь, что ангелы среднего или верхних миров могли бы пережить хотя бы один поворот Стеклянного Шара в наших потерянных условиях, а может и мы, в свою очередь, не выдержали бы их чистый, до конца опрятный, сверкающий всеми красками и блестками мир. А вот мелкий умудряется своим творчеством, в мгновении неистового чуда, пролететь над всеми мирами и вернуться обратно, учитывая тот факт, что он чисто физически, естественно с нами, в нижнем мире. Получается мой брат, младшенький ангел нашей семьи, сильнее всех ангелов которых держит Стеклянный Шар, даже тех, что живут в верхнем мире и возможно во много раз. Но не будем его сильно хвалить, а то знаю я его привычки, еще погоди, прыгнет, как средний на светильники.
Так и живем, очень просто, спокойно и даже возможно счастливо. У отца сломалась летающая машина, ненавижу его старинную развалюху. Эта тяжиленная и далеко не современная штуковина является соединение каких-то, на мой взгляд, совершенно не соединяемых частей всякой всячины, солено-перченное какими-то огромными шестеренками, намазанными грязной и вонючей массой, от которой крылья чернеют и начинают вонять, почти как от беспризорников, которые никогда не опускаются в водопад на границе естественного круга. Вот уже как четыре разворота Шара отец копается в железной птице, у которого даже сердца нет. Я пытался было помочь ему, как ни как я старший сын, опора семьи и все такое, но ненависть к сломанной и совершенно бесполезной штуковине оказалась сильнее чувства выполнения долга перед семьей и в частности перед отцом. Мне стало стыдно, что я ни черта не понимаю в том, что сломалось и даже почему оно создавалось изначально умными ангелами, которые вечно ходят в очках и говорят заумные фразы себе под нос или для волос внутри родного носа. И я просто ушел. А отец все капается, скоро его крылья полностью покроются черным мраком, и он превратится в темного ангела.
Вообще, много в нашей окраине таких простых ангелов, как мой старик. Они помогают друг другу, передавая очередно между собой, эти странные части чего-то цельного, которые когда-то были запчастями, а нынче, представляют из себя, всего лишь безобразные штуковины, со стертыми до отказа шестеренками, которых уже давно не производит ни один завод.
Улыбка застыла на лицах ангелов на далекие световые волны за естественным кругом. Это произошло, как то невзначай, само по себе и без вопросов. В редких музеях, которые до сих пор почти каждое утро открываются, все еще сохранились полотна с улыбающимися ангелами. В детстве я часто и долго разглядывал эти картины с отцом, и как-то невзначай сравнивал папу с большими и сильными ангелами, у которых были белоснежно-свежие перья, полностью накаченные воздухом груди и веселые глаза. И каждый раз отец все больше и больше отличался от чистокровных ангелов, а я в ответ все больше рос и больше становился похожим не на нарисованных ангелов, а на отца, мне было больно смотреть в его прокуренные жизнью глаза. Я подбегал к картинам и маленькими пальцами прикасался к сильным, доисторическим ангелам, к их большим крыльям, которые наверняка открывались не меньше пяти метров друг от друга, и пытался получить их мощь через картину.
В нашем мире никто толком не знает, что произошло двести полных оборота Стеклянного Шара назад. Известно, что до этого происшествия и до покрытия большого купола над верхним миром, не существовала никакого верхнего мира, точно так же как и среднего, ну и нашего тоже. Был единый мир, где все жили вместе с Белым Ангелом. Иерархии в рядах конечно и тогда были, но каждый знал свое место и никто не смотрел в тарелку своего соседа. А сейчас ни у нас, ни у соседа, ни у кого-нибудь еще на многие световые волны вперед, нет никакой тарелки, чего уж говорить о том, что должно быть приготовлено, со вкусом поставлено и с душой съедено в этой простой тарелке. Говорят, Белый Ангел рассердился и разделил наш общий мир на три части. Лично я в это, естественно, не верю, такого не могло быть, ни при каких условиях, потому что Большой Белый Ангел всех любит одинаково. Если бы он был как-то связан с тем, что произошло во время падения временного измерения, он бы был более честным при разделении общего добра между тремя будущими расами, которые по сути своей, даже количеством маленьких перьев не отличались между собой, во всяком случае, в то время. Не знаю, как обстоят дела в среднем и верхнем мирах, а у нас дело реально дрянь. Дрянь, потому что никакого дела, как такового и нет у нас, никто и ничем не занимается, последние работающие заводы на моей памяти принадлежали ангелам из верхнего мира, но они со временем пришли в негодность и потеряли свою рентабельность. Рабочая сила, конечно дешевая, но отправка сырья с другой стороны стеклянного шара делает свое дело. Это не выгодно. В нашем мире все застыло, как лягушка во время заморозки, но, конечно, все ангелы уверены, что скоро, очень скоро, естественный круг расширится и, наконец, на нашей улице тоже будет праздник, со стеклянного шара упадет на нас сильная волна горячего потенциала, которая разморозит и согреет наши замерзшие от голодного безделья глаза и похожие на желе из морозилки сердца и самое главное, мы научимся летать.
Наши миры существуют параллельно друг другу, как большой трехэтажный дом с вакуумными промежутками между каждым этажом. Некоторые говорят, что во время великого происшествия случилось сильнейшее землетрясение, из-за чего наш мир разорвало на три части, множество ангелов погибло задолго до последнего оборота их Стеклянного Шара. Разорвались лавины цивилизационных реакторов, и произошел взрыв подобный рождению старшего сына Белого Ангела. В результате все разорвало в жестокой мясорубке, рождения нового и смерти того, что было домом всех ангелов и называлось Драхтой. Во все стороны распространялось сильнейшее излучение, из-за которого все ангелы напрочь потеряли память, во всяком случае, все ангелы, которые по воли судьбы после разделения общей земли остались на нашей территории. Земля поднялась на сотни световых часов выше, и построилась огромной вращающейся лестницей, которая обвивает нашу единую священную гору Муку, на вершине которой вращается наш общий родитель Стеклянный Шар. Время остановилось, раньше все думали, что время тоже подчиняется Белому Ангелу, как и все то, что существует вокруг нас. Но оно остановилось и все застыло, кроме Стеклянного Шара. Образовались невидимые границы, так называемые естественные круги, вокруг наших новорожденных миров. Никому на самом деле неизвестно, какие явления происходят в этих границах, известно лишь, что у ангелов в этих странных и загадочных местах, почему-то самовоспламеняются перья. В нашем мире каждого ангела с детства учат обходить эти территории стороной, и все боятся естественной границы, все мне знакомые ангелы, во всяком случае, ближе одного светового круга не подходят к границам, если конечно они хотят иметь свои крылья и тем самым маленькую надежду, что когда-нибудь взлетят.
Никто достоверно не может сказать, что все таки произошло во время великого происшествия. Всевозможных сказок, легенд, небылиц и страшилок вокруг костра слышали все ангелы с самого раннего детства и к тому же сказки остаются сказками, а в нашем мире совсем нет работы и потому многие по рассказам пытались эмигрировать в средний мир и здорово подпалили свои роскошные перышки под естественным кругом.
Наши миры притягивают друг друга и по всем законам биометрии у земли есть душа, и ее экскаватором нельзя разделить на частички, сказал мне однажды папа, когда в очередной раз философствовал про скорейшее воссоединение наших миров и перерождение старинной и прекрасной земли ангелов Драхты, если экскаватором нельзя, продолжил он, не думаю, что землетрясением можно, тем более, что в этом не принимало участие крыло Белого Ангела.
И все вокруг в это верят, верят потому что другого ничего не осталось, нет других возможностей выжить в нижнем мире, мой отец не может не верить в Белого Ангела, не потому, что он религиозный фанатик или надеется, что научится летать, или тем более, что машина починится, совсем нет, на него просто свалилось слишком много с самого рождения, с молоком бабушки, которая увидела последний оборот своего Стеклянного Шара, с той же книжечкой в таком же драном кармане, что и в первый день великого пробуждения.
Когда я был новорожденным ангелочком, моя мама рассказывала на ночь сказки про верхние миры, где радуга не появляется после дождя, а висит всегда в небе, как будто ангелы с огромными молотками прибили его к небесам волшебными гвоздями. И я рисовал в своей голове этот потрясающий мир, эти фонтаны счастья и улыбающихся ангелов, я никогда не видел улыбающихся ангелов вживую. У нас, когда даже смеются, в этом моменте неистового выделения эмоций и показа внутреннего мира, как под рентгеновским излучением, есть определенная грусть и усталость от нашего мира, от вечных дождей, от того, что мы на лестнице всегда внизу и что у нас нет стеклянного купола, как у чистокровных, и что у нас нет такого же неопределенного счастья, что есть в среднем мире, в нашем потерянном уголке все глаза наполнены завистью, все сердца пропитаны голодом и все крылья пытаются подняться в небо и никто не может улететь, ни один ангел, кроме моего брата, который еще просто не понял, что тоже не умеет летать. Я так боюсь, что мой мелкий, когда-нибудь, упадет со священной горы, во время очередного воображаемого полета, но вместе с тем, я так счастлив, что он владеет техникой дальних полетов, пусть даже в своих мыслях.
После падения временного измерения не только наши миры встали в ряд, равноудаленно развиваясь, параллельно друг к другу, в ряд встали и все известные ангелы в нашем нижнем мире на тысячи световых волн вперед. Они просто не знали куда деться, что делать, везде была непонятная суматоха, сплошные штабеля воинов света, неизвестные крики, голоса и звуки. Все стали одинаково одинокими. Мир, где никто ничего не понимает, что и как происходит, что и из чего возрождается и почему так много воинов, разве идет какая-то война с прилетевшими из других Стеклянных Шаров ангелами?!
Когда одна спичка в коробке сходит с ума и не хочет разгораться его зажигательная головка, мы без особого сожаления выкидываем спичку и даже возможно радуемся, что не подпалили свои перья сумасшедшей спичкой. А когда вся коробка не то чтобы не хочет зажигаться, а просто не понимает своей функции, неизвестно зачем нужен черенок, что выполняет сера и, собственно, почему его так много, это уже совсем другая история. Тут дело, правда, дрянь. Сумасшедшие и потерянные в пространстве ангелы, которые не выполняют никакой функции, ангелы, которые не то чтобы не умеют летать, после радиации они даже не понимают, что должны летать чисто по физике своего построения.
Конечно потом, со временем все встало более или менее на свои места. Хитрые ангелы, или как я люблю их называть, ангелы-зажигалки, начали потихоньку думать, как смыться из дыры, в которую попали. Все попытки зажигалок кончались тем, что они поджаривали свои перышки на углях естественного круга или превращались в некое подобие помета каргхи, когда пытались пролететь, спрыгнув с очередного большого камня, одного из миллиардов доказательств сумасшедшего землетрясения на миллионы вращений Стеклянного Шара вперед.
Утро каждый раз открывалось с одинаковым настроем, во всех точках нижнего мира. Стеклянный Шар упорно держался неопределенное количество застывшего времени, пока не тонул в водопаде, около естественных границ. Водопад капля за каплей опускался в расплавленный естественный круг. Круги каждый раз, как по плану, сжигали стеклянный шар, а потом плевались его, дотла сгоревшим, телом обратно, пока для ангелов не открывался новый бессмысленный день для бессмысленного существования.
Примерно так наш мир и застыл. В нем есть что-то слишком страшное. Хоть я здесь и родился и единственное, что меня всю жизнь связывало с соседскими мирами, за исключением крема из слоновьих бивней для попки брата – это потрясающая деревянная щетка для чистки перьев на свое пятнадцатое вращение Стеклянного Шара. Я всем сердцем ненавижу наш мир. Папа подарил мне расческу с такой гордостью, что мне показалось, провалюсь под землю и потом через некоторое время выйду с другого края параллельного мира. Я был почти уверен, что деревянная щетка из верхнего мира – это первый шаг к достижению успеха в моей мечте. В то время было модно распускать кончики верхних перьев, я наклонял их чуточку вперед, как будто я не мыл перья две недели и они покрылись жиром и грязью и как пластилин принимали любую форму. Откровенно говоря, такое бывало ни раз, но стоило поработать волшебной щеткой, всего минутку пройтись по моим молодым крыльям и мои перья, сверху до самого нижнего перышка, покрывались какой-то новой свежестью, даже не свежестью, а непонятным беспорядком между собой и вместе с тем, общей гармонией. После каждой процедуры, перед отражающей стеной, отец строго смотрел на меня и говорил, что это всего лишь модные штучки из верхнего мира. Модные штучки, но он сам достал эту щетку, неизвестно какими сложностями. Если он купил у перекупщиков, то он отдал за эту “модную штучку” целое состояние, целое состояние, которого у него никогда не было. Ну не мог же он просто найти такое чудо?!
Конечно, не мог, это же не пустяковый камешек, которым играет мой младший брат?!
Что ангелы чувствуют, когда дарят подарки? Во-первых, ангелы в нашем мире, в большинстве своем ничего не имеют, чтоб хоть чего-то дарить, но это тоже пустяки. Собственно дарить то можно не только что-то материальное, можно, к примеру, подарить улыбку или хорошее слово или еще что-нибудь приличное, что пока еще осталось в нашем мире ангелов, которые не умеют летать. Ну а когда ангелы злятся на кого-либо?! Что они тогда дарят друг другу?! А ничего не дарят собственно. В наших краях, когда простой ангел не сердит и вроде даже весел, все равно не хочет дарить ничего и никому, чего уж говорить про обратное состояние?! Мы ничего и никому не хотим дарить, не потому что не желаем им добра или наоборот желаем чего-то плохого. Совсем нет, просто у нас, у самих, так мало есть обыкновенного ангельского счастья, что мы не можем себе позволить, по случаю и без, делить его с каждым мимо проходящим ангелом, если бы, к примеру, ангел не проходил, а пролетал, можно было бы еще подумать, а так нечего и думать. Но ангелы никогда не пролетают рядом с нашими краями, даже мимо или случайно или по теории вероятности или хоть как-нибудь. Никто в нашем мире не видел по настоящему летающих ангелов, шарлатанов конечно много, которые даже ведут уроки, выдают лицензии и говорят, что учат летать самых истинных и чистых душой ангелов, которые якобы не имеют права выдавать секреты волшебства и так далее. Но все эти сказки не стоят самого маленького перышка неродившегося ангела. В нашем мире нет ничего, за что можно ухватиться, ради чего можно жить и развиваться, лично я ничего не вижу, ну или почти ничего, этим мы отличаемся с младшим братом. Единственно, семья, но я так устал смотреть, как мама расхваливает бабайки про былые достижения неизвестно еще существовавшей семьи или выдуманной. Я так устал от нашего недостроенного дома. От отцовской машины. Я так хочу ему сделать ответный подарок из верхнего мира.
Из местных достопримечательностей, можно перечислить не очень много явлений. Главным образом небо, оно в отличие от верхних миров у нас красное. Есть некоторые поверья, что это кровь тех ангелов, что погибли во время великого происшествия, якобы во время падения временного измерения их кровь застыла между отрезками, между прошлым и настоящим, между излучением и землетрясением, между нашим угрюмым и средним, скорее всего, наполненным жизнью миром. Выше красного неба есть только верхние миры, но они уж никак не могут являться нашими достопримечательностями. Ниже красного неба есть только мы, потерянные ангелы, без прошлого и настоящего. Самыми интересными и популярными обитателями нашего мира являются недавние изгнанники из верхнего мира, бывшие чистокровные ангелы, хотя как они сами говорят, - “Бывших чистых не бывает”. Они от всех остальных ангелов отличаются, как староверы отличались от, еще современных в то время, православных христиан-ангелов. Эти отличаются позолоченными верхними перьями, как свидетельством о недавней царско-богатой жизни и необычным происхождением их чистой крови, которая не то чтобы бегает по стеклянным сосудам и под кожей, а льется ведрами на лоб и на тело, оставляя нахальную улыбку и оскорбляющую уверенность в том, что ангелы делятся на расы и без разницы, и всем наплевать, что кто-то был совсем недавно изгнан и приравнен с нами, почти как с землей. Но их красивые перья в нашем мире не очень долго держаться в таком идеальном виде. Очень стремительно и можно даже сказать в спешке и в опоздании, они покрываются той же грязью, что выделяет отцовская бессмысленная летающая машина. Еще немного интереса к их персоне, к знаку забвения на левой стороне щеки и все. Они такие же как и мы, единственно, они ненавидят маленький шрам на щеке и не переставая рассказывают про верхний мир, про то, как там хорошо, за что там любят, за что наказывают, как мало там воинов света и то что они там совсем не нужны, правду разбавляя с неправдой почти как виски с колой, три к одному и в добавок немного льда для гурманов.
Все что называется нижним миром, выстроилось в обиденный ряд повторяющихся лиц, действий, ругательства и надежд. Помню, отец поругался с соседом, который покрасил свои перья частичками сусального золота, которые сорвал с блёсток украшений своей жены. Окрасился и ходил, якобы за ночь перья начали блестеть, глядишь, скоро вспомнит, как нужно махать крыльями для дальних полетов. Потом вся окраина для соседа собирала блестки. Все на что-то надеяться. А что делать?!
После падения временного измерения все застыло в вечности, со всеми холмами, водопадами и надеюсь волшебными летающими горами, что по рассказам находятся в верхнем мире.
Интересно как там они живут? Причем этот расхваленный Верхний Мир не так интересен, как Средний. Я с самого рождения постоянно слышу, как там, наверху все распрекрасно, как там все здорово и как прекрасные ангелы женского пола никогда не поддаются на провокации интимного плана со стороны мужчин. Другое дело середина наших максимально отличающихся между собой миров. Такое ощущение, что наш мир – ад, верхний мир, соответственно, рай, а что такое середина? Как мне попасть в середину? Оттуда легче будет проскользнуть под купол.
В детстве мама часто рассказывала про так называемых людей. Это такие ангелы, у которых не бывает крыльев и тем самым они, как и мы, не умеют летать. Они постоянно живут сегодняшним днем и редко задумываются про самовозгорание перьев. Считается, что они живут совсем рядом, в каких-то других измерениях и потому нам, простым смертным ангелам, нет никакой возможности их видеть. Но каждый же в детстве, или даже не обязательно в детстве, чувствовал в пустой комнате некое четкое присутствие неизвестно чего, минимальные шаги, малюсенькое отражение или еще чего-то, что до дрожи может довести любого ангела. Наполненная неизвестность, которая обычно характеризуется с чем-то страшным, так вот, мама говорит, что такое ощущение бывает, когда эти странные, невидимые и почти сказочные существа иногда по своей глупой неосторожности проскальзывают в наши измерения. Есть даже байки о том, что у каждого ангела есть свой человек, который всегда и везде рядом и в случае чего может подсобить в каких то проблемах. Если все это правда, то эти существа лодыри и бездельники наивысшей квалификации, потому как в нашем мире помощь нужна всегда, а эти потерянные духи сидят там себе в своих измерениях, да еще и к тому же наблюдают за нами, за нашей отделенной от них и интимной жизнью. Мягко говоря, совершенно не приличное поведение для нашего понимания и нашего измерения, не знаю, как там у этих существ, может у них так принято, а может и нет, а может, происходит, совершенно, зеркальное отражение вышесказанного, может, если бы не они, мы бы еще хуже жили, что-то из оперы “у папы не было бы чего чинить и так далее”, ну или, к примеру, им совершенно параллельно, живут себе и пусть живут. В любом случае, мама мне много говорила историй на ночь про этих созданий. У них нет соединяющего Стеклянного Шара, а своего Белого Ангела они убили. Очень странные существа. Я, было, спросил у мамы, а как они живут, если у них нет Шара и Белого Ангела? Она сказала, что они любят друг друга так же сильно, как ненавидят и в тот же момент им совершенно наплевать друг на друга. Наплевать. Это слово застряло, в то время, в моем левом ухе, потому как мама меня всегда на правый бок поворачивала, левым крылом меня укрывала и соответственно мое ухо, резонансно и параллельно моему телу, перемещалась в пространстве таким образом, что мама своей улыбкой каждый раз нападала именно на левое, конкретно левое ухо. Я не смог тогда понять. Это слово хоть и застряло в ухе, хоть не попало в черепную коробку, но в мысли мои и в память мою, и в кровь просочилось моментально и приелась мне. Приелось не в смысле, что я принял ее, совсем наоборот, приелось, потому что я никак не мог понять этого, а уж принять, ах, лучше уж на грудь принять, как любит говорить мой отец, чем иметь ясность в сознании, что мне на кого-то почему-то “наплевать”. Наплевать – это когда что?! Что означает это слово?! Что оно выражает?! Если я чайный пакетик, нужно меня взять и кинуть в стакан с кипятком, в ответ на это я обязательно должен буду наполнить своей душой этот стакан и Броуновским движением, подчиняясь законам физики. Допустим, меня неправильно сделали и вместо чайных листочков на производстве кинули листочки табака, в этом случае, я считаюсь испорченным чайным пакетиком и для хорошего чая никак не могу подойти, меня просто кинут в стакан и сразу же поймут, что чай пить невозможно, назовут меня браком, это при детях, в семьях без детей гораздо хуже, будут без конца жаловаться на меня, пока с ума не сойдут от такой пустяковой штуки, а если вдруг окажутся умнее, опечатают мое тело, достанут мою перепутанную душу и от всего сердца раскурят меня. Никак и ни при каких обстоятельствах у меня нет в этом цикле возможности вставить слово “наплевать”, я не понимаю этого слова. В любом случае, я выполняю свои функции, не всегда и далеко не все зависит от меня, от простого чайного пакетика, но у меня и нет функции наплевательского отношения. Если я вдруг решусь, вот возьмусь и начну по наплевательски чувствовать мир, в результате, я сразу же вспомню, что мои производители думают только про себя и свои карманы, не шьют мне хорошей одежды из соответствующего моему перепутанному сорту материала и потому попадая в стакан мое прекрасное тело будет гореть в пламени, как в аду горят смертники, мне будет больно, а чем я все это заслужил? Я всего лишь новорожденный лист чая, который сорвали, просушили под вентиляторами и теперь преподносят покупателям. Я начну про себя думать больше, чем про функцию, которую мне подарил Белый Ангел, я начну считать несправедливости в отношении к своей персоне и естественно в один из прекрасных дней я пойму, что могу жить и развиваться совершенно отдельно от всего мира, я потребую свободу, ведь мы живем в свободном обществе. И хоть меня перепутали, и хоть у меня несоответствующая одежда, я просто возьму и убегу из стакана, не будет у Вас больше чая. Мысли ушли далеко, но я так не смогу, я твердо убежден, что каждый в свободном обществе должен делать лишь то, что умеет, а я умею всего лишь по Бруновскому движению распространять свои частички внутри стакана. И вот я, стою на полке и спокойно жду, пока меня не посмеет купить мой бесполезный покупатель. Не думаю, что за меня этот шикарный ангел с распущенными крыльями за спиной, этот простой однообразно застрявший во времени преступник, который вдруг захотел чаю, полезет в кипяток. Да они только говорить горазды, чуть, что случится поделать, или попробовать немного соли на вкус, сразу голову спрячут в землю, как будто они не ангелы, а какие ни будь голодные страусы. Они даже к естественным кругам не смеют подойти для самих же себя, для спасения внутреннего я, голодного ангела, который застыл во времени и теперь даже не осознает существование Большого Белого Ангела, ни то что для простого чайного пакетика, которого перепутали на производстве и который вдруг, ни с того ни с сего, потребовал к себе внимания, делать какие то подвиги. Самое высшее преступление по законам Белого Ангела, когда обрывается жизнь своими руками и тут уже без разницы руки твои застыли во времени из-за падения многострадального временного измерения или ноги остались в жидком цементе пару суток. Тут закон един, не ты дал себе крылья, не тебе их обрубать. Но где находится эта тонкая грань между вырубкой на корню этих бесполезных крыльев, которые тебя ни на йоту не поднимут даже с земли, и бездействием внутри жидкого цемента?! Где средний мир между адом и раем?! Жизнь, застывшая во времени, чего может быть хуже? Разве бездействие и застывание в цементе отсутствия движений не наплевательское отношение к своей персоне, к своей личности, к своим онемевшим крыльям, с каждым днем все больше уходящим в амнезию костей? Все глубже опускаясь в цемент, мы осознанно умираем гораздо раньше нашего последнего оборота Стеклянного Шара и ничего не предпринимаем в связи с тем, потому что на все вопросы у нас есть единственно верный ответ. Мы непрерывно говорим о том, что жить сложно в нижнем мире, что нет работы, что машина сломалась. В естественных кругах происходит самовозгорание крыльев, разве мы не тем же заняты на протяжении всей жизни?! Это практически высшее преступление по закону Белого Ангела. Получается нам наплевать на себя, всему нашему миру наплевать друг другу в лицо при встрече, так чего же мы удивляемся, что так называемые люди не достаточно внимания нам указывают?! Я бы на их месте не то чтобы недостаточно внимания, вообще бы обходил дорогу за сотни верст до ближайшего ангела с нижнего света. А вдруг это наплевательское отношение к своей личности заразительное явление? Таким образом, я начинаю понимать значение слова “наплевать”, причем через свою телегу, а не через далеких людей, которые любят друг друга и не любят, и почти как мы плюют в лица при встрече. Каким-то таинственным людям, может быть наплевать на ангелов, а возможно нет, а вот ангелам, совершенно точно наплевать на себя, именно из-за этого мой отец не сожжет свою развалюху, которую он никогда не починит. Получается мы с людьми, достаточно, похожи. Возможно, раньше ангелы с людьми были друзьями или родственниками, ну или наш общий Большой Белый Ангел сделал нас с ними кровными братьями и мы всегда были вместе, как Стеклянный Шар, обвивающий три мира и гора Мука, которая проходит через все эти миры, мы были неразлучны, как руки людей и ангелов, правая и левая, взаимодополняющие части одного единства. Дружба между нами и этими чудными существами, как руки, которые в один миг, почему то поссорились между собой. Прошло некоторое количество времени и обида пропала вместе с дружбой под большим слоем разного рода проблем и под анестезиальной иглой времени. Обида пропала, но наши руки всегда все помнят лучше, нашей головы. Руки перестали обнимать людей и две расы отодвинулись друг от друга в разные измерения на миллионы полных оборотов стеклянного шара вперед.
Они любят друг друга так же сильно, как ненавидят. Ненависть возникает, когда есть вероятность угрозы, причем любого вида, любой газообразной формы, без точных краев, определяющих периметр и площадь этой самой угрозы, некая неопределенная опасность, которая заставляет всегда присматриваться, а не летит ли с того угла дома, сумасшедшая машина, за рулем которой сидит не очень умная, но в красивых кружевах дорогенная ангелиха. Получается, наши расы ненавидят то, чего боятся, что несет внутри себя угрозу нашему бездействию. Мы боимся естественных кругов и Белого Ангела.
А зачем собственно боятся Белого Ангела?! Зачем ему служить?! Две крайности, которые всегда заставляли меня задуматься. Причем есть такие ангелы, которые боятся потому и служат. Полный бред, ну как так можно?! Его не бояться нужно, а любить, находить его перья в своей душе, у себя под подушкой, тогда совместно с ним будет некая возможность увидеть бесконечное вращение Стеклянного Шара, так называемое бессмертие у людей. Бесконечное продолжение, бессердечное повторение глотания Стеклянного Шара естественным кругом и безразличное выплевывание его наверх утром. Нескончаемое бессмертие, все тот же застывший цемент, в котором сейчас живет весь нижний свет.
Получается, наш потерянный мир уже соприкоснулся с его крылом, когда-то давно, получается, мы уже должны быть счастливы, ведь времени у нас нет и мы почти что бессмертны.
Зачем служить Белому Ангелу?! Он что сам не справится, он же такой большой и сильный. А естественные круги, они на то и естественные, что без них нельзя. Как же без них разделить расы ангелов, ведь будет происходить кровосмешение, ведь можно будет создать сильную расу, ведь в какой-то миг все поймут, что могут спокойно жить без Большого Белого Ангела, потому что они и так сильные, они созданы по его подобию, а значит, смогут и дорасти до его мощи, до размаха его крыльев на все стороны. История с чайным пакетиком повторяется.
Круги нас останавливают, мы их боимся, как смерти, хотя возможно смерть есть спасение в нашем случае. Если мы боимся перемен, значит, мы создаем свою смерть, с каждым днем все глубже опускаясь в злосчастный цемент и круги рядом с собой каждый ангел сам чертит, и обвиваясь вокруг священной горы миллионы и миллионы ангелов замыкают эту цепочку, эту вереницу общих оплошностей и неудач, эту проклятую неизвестность и отсутствие всякого смысла существования вне временного отрезка. Мы сами создаем естественные круги и на верху, в тех развитых мирах, та же самая история повторяется, но теперь уже с другими ангелами, более счастливыми, более сильными, умеющими летать, соприкоснуться с воздухом, с неограниченной скоростью полета. Какой толк уметь летать, если не можешь перепрыгнуть через забор?! Ведь простые ангелы из верхнего мира тоже не могут перейти через границу! Возможно, конечно, они не так уж и сильно хотят к нам и потому не очень стараются, но все же. И не будем уж сильно забывать про богатых ангелов с верхнего мира, которые скупили все, что можно было скупить в нашем мире и перекупщиков, которые умудряются тащить из верхних миров безделушки и по ценам своих родителей, продавать таким ангелам, как мой отец. Там, наверху, где все так распрекрасно и весело, на самом деле такое же болото скукоты, паразитизма и отсутствия движений. Они не умеют делать глупости. Белый Ангел никак не мог своим крылом создать такой ужасный мир, это что-то другое так хорошо постаралось.
Мы очень нуждаемся в обычных ангельских взаимоотношениях, в помощи от соседа не только по вопросу сломанной машины, которая один в один похожа на его и он отдает и забирает по несколько раз подряд единственную сломанную часть на две машины. Все мы очень остро в чем то нуждаемся. Те ангелы женского рода, которых обижают между остановками в общественном транспорте, нуждаются в извинениях. Те неопределенного рода, засохшие, от отсутствия какого либо питания, ангелы, которые от голода с ума сходят и ставят на продажу свои парализованные перья, имеют малую надежду, что кто-то их покормит. И все мы, все жители нижнего света, пока мы ангелы, несем в себе эту общую огромную нужду, эту тоску по тому, чего никогда не видели, но что отчетливо представляем. И все мы надеемся, что Белый Ангел в скором времени поможет нам найти, какое ни будь лекарство от нашей болезни вечного ожидания чего то хорошего.
Во время последнего камнепада из среднего мира, а такие в последнее время достаточно часто происходят, погибло по меньшей мере тысяча ангелов. Они все лежали мертвые. Кого то задавило огромным булыжником, кто то умер от испуга, во время падения с того мира, кто-то в лепешку раздавился еще там. Горы и горы мертвых ангелов с белоснежными крыльями, валяющихся в грязи. Мы с друзьями пошли добровольцами на помощь в поиске погибших и в спасении раненых. И самое отвратительное и пугающее в этой трагической истории было то, что как ни странно, на месте трагедии не было ни одного представителя духовного мира, ни одного свидетеля Белого Ангела, который бы попросил прощения вместо погибших и попробовал бы хотя бы освятить их душу. Вместо всего этого, они в красивых нарядах, очень чистых и опрятных служили Белому Ангелу в пещерах горы Мука. Очень долгие вращения Стеклянного Шара мы придумывали себе четкие табу в жизни, неощутимые островки счастья, до которых нельзя прикоснуться и которых нельзя изменить. Белый Ангел дал нам крылья, но наше табу запрещает нам летать, мы не умеем летать, мы не умеем жить. У нас есть погибшие, много-много погибших из верхнего мира, но наше табу не позволяет свидетелям Белого Ангела читать молитву над ними. Они просто не знают, что такое молитва, они не понимают сути в этом и просто живут за счет налогов, так же бесполезно, как и весь наш мир.
Мы придумали себе табу, что нельзя пересекать границы наших миров, что нельзя жить не по правилам, не по расписаниям утреннего выплевывания такого священного для всех ангелов, во всех трех мирах, Стеклянного Шара. Мы много чего напридумывали от безделья и отсутствия какого либо мнения, простой мысли в голове у обыденного ангела, который только, что свалился из-за камнепада с того берега вселенной, над которым никто не собирается читать молитву и который застыл мертвый, и который естественно не мечтает и сам никогда не молится.
Наши люди-хранители давно забыли про нас, потому что мы есть ничтожество, которое само себя не помнит, не отвечает за действия и, собственно, никогда не делает никаких действий, чтобы потом за них отвечать, куда уж там нас охранять людям? Зачем нас охранять? Почему мы смотрим на дорогу, когда проходим через нее, сначала в одну сторону, потом в другую. У нас и так совсем мало машин, чего мы боимся? Ведь мы и без того почти что не живем, мы почти бессмертны. Инстинкт самосохранения у нас развит донельзя и это выбешивает, выводит из колеи и не дает покоя. Так, к примеру, пустая коробка, валяющаяся на дороге, свою бесполезную сущность будет хранить очень долго и величаво, без прикосновений, держа спину прямо и гордо, как прекрасный оперный баритон в великолепном костюме и с белой бабочкой, пусть даже на самом невидном месте, где ни будь в углу, между фанерами и мусорными баками, или наоборот, на самом видном, не велика рыба, обычная картонная коробка, не большая разница в её расположенности, но на то она и пустая, эта чертова коробка, что никто не собирается ему уделять внимания и тем более её без необходимости подбирать. Все, что возможно было внутри уже давно украдено и съедено. Мы никому не нужны, в том числе и себе, но отважно храним свою потерянную душу в общем болоте из перьев и грязи. Нас постоянно влечет наверх, в другой мир, нас тянет туда всеми магнитами. Если бы еще один мир вдруг оказался внизу, я уверен, что туда бы нас тянуло ничуть не меньше, магнит и вектор влечения совсем не связаны с расположенностью в пространстве этого мира, лишь бы куда-нибудь убежать, а там видно будет.
Мысли у меня в голове потеряли связь с началом, исходная точка никак уже не соприкасается с итогом и в голове собралась вся туманность андромеды. Я поднимаю голову и понимаю, куда меня привели мои мысли, мои запутанные мысли, моя застегнутая на все пуговицы рубашка. Я стою у подножия священной горы, которая держит все три мира на своей спине. Как я тут оказался? Как я сюда добирался? Не помню ничего, одна лишь сломанная машина отца в голове, как будто ни о чем другом я и не думал никогда, все мысли исчезли и я стал пустым и скучным, как огромные небеса без каких либо стеклянных шаров, я был опустошенным, как дети без мечтаний и писем Деду Морозу. Гигант стоял величаво и даже не собирался шелохнуться от моего вида. Мы стояли друг напротив друга, и если бы он был мужчиной, я бы бросил ему перчатку.
Я всегда любил горы, их вершины всегда были очень похожи на беспорядок в моих волосах. Мама говорила, что раньше, до великого происшествия, в мире было много гор, разнообразных и красивых, с разными вершинами и тайнами, облака касались их плеч, а головы были вечно скрыты в мыслях. Горы превратились в невидимок, как и память ангелов про их существование, в некую пустую пустоту, в ноль без палочки и подчеркивания. Мука стоял очень важным, он слишком большой, чтоб со мной разговаривать, он слишком далеко уходит в воздух, он слишком самовлюбленный, еще бы, он несет на себе целых три мира, и меня вместе с моим миром и мои мечты, и мои крылья. Но все же мне так захотелось с ним поговорить, дотронуться до его нервных окончаний, пощупать мощную пульсацию его сердца, что я начал кричать, что прошу прощения, что мне неловко, что я простой ангел, что мне надоело не уметь летать и так далее. Мои слова спотыкались о мои мысли, а он в ответ лишь молчал. Он всегда молчит, когда ему нечего говорить. Его и в угол не поставишь и по попе не шлепнешь ремнем, он вне закона и потому может делать все что хочет, например делить миры между собой или не позволять Белому Ангелу спускаться с вершины, для того чтобы помочь нам.
Я кричал и эхо бесконечности, с отсутствием какой либо смысловой нагрузки, возвращалось ко мне. Его ответ звучал гораздо громче и более уверенно. Мои слова обрабатывались в душе Муки и звучали, как из мегафона во все стороны и очень громко. Он в моих глазах показался маленьким доносчиком, знаете детей в третьем классе, которые вместе совершают какое-то большое преступление во время перемены, а потом очередно друг на друга катают рецензии руководителю школы, он был один в один с ними. Он, нахально, всем и каждому во всех трех мирах трубодурил и рассказывал про то, что я говорил ему одному и по секрету.
Я всегда мечтал здесь оказаться, а когда вдруг не по воли своих крыльев, ноги меня сюда привели, кроме повторяющихся слов ничего внутри и нет. Все опустошалось изо дня в день с самого начала. И вроде мой родной брат, мой маленький брат, в чьих волосах каждое утро были мои пальцы, когда он только родился, в своих странных постройках из грязи и света, летает около этой огромной вулканической сущности, около этой пропитанной донельзя разнообразными эмоциями горы, и вроде все мифы, что остались в памяти у ангелов, связаны с этим общепринятым священным местом. Но почему внутри неприязнь. Я ненавижу всей душой это место. Я ненавижу это очередное табу одержимости. Тут так красиво, небеса, наши красные небеса от всей души пытаются перекраситься из красного, наполненного грязью из отцовской машины, во что-то более чистое и воздушное, во что-то более четкое и ясное для понимания смысла своего существования.
Я никогда не мог понять, что из себя представляет красота. У моей мамы красивые крылья? Она из благородных. Но это всего лишь то, что я слышал с самого рождения, это то, что она непрерывно рассказывает, чтоб ни в коем случае не забыть. Я люблю горы и красные облака, хоть они и чудовищны, хоть я их ненавижу. В детстве я часто запирался в своей комнате. Когда-то очень давно, задолго до моего рождения, отец покрасил потолки в моей будущей комнате в синий цвет с белыми узорами, я лежал и смотрел на верх, часами представлял, как эти узоры начинают расти, заполняют весь потолок, как они переполняют всю комнату, распространяясь по стенам во все стороны, по моим рукам, по моему телу и по крыльям, узоры наполняли комнату до отказа и выходили через окно в балкон, а потом и на улицу, туда где кончается маленький дом, с незаконченным до сих пор ремонтом, туда где красное небо нависло над всем нижним миром. Отцовские узоры бесконечно распространялись по всем сторонам и начиналась интереснейшая война между действительностью и моим потолком. Красное с белым, они перемешивались между собой, они находили себя, свою свободу. Было ощущение, что эти белые узоры до сих пор бесконечно выходят из отцовских пальцев, неощутимым образом долетают до моего потолка, постоянно перевариваясь в моих мыслях о красоте и бессмысленности. Отец хотел поменять мир. Юношеский максимализм в нем тоже во всю полыхал в свое время, пока он не нашел спасительное решение в испорченной летающей машине. Пока он не нашел в ней свою свободу. Но и сейчас, когда он копается в грязных запчастях, из его запачканных пальцев вылетают узоры, они постоянно долетают до меня и моего неба. Сколько же таких ощущений испытывает Мука? А сколько мой отец? А кто больше? Мука все эти чувства переваривает и на все вопросы дает спокойный ответ громким и протяжным эхом через мегафон. Он молча перемешивает их между собой и отправляет в царство забвения, в застывший цемент под вечными склонами. А отец? Он молча чинит машину, он рождается и умирает внутри работы, внутри усталых пальцев, внутри своих надежд на полет сыновей. В отличие от Муки мой отец удушающие мысли отправляет в темное царство своих грязных ногтей, там собрана вся его жизнь и вся моя тоже, и моих братьев, и наших будущих детей.
Я люблю свою семью. Очень. Отец мне подарил расческу, потому что верил в меня. Он и сейчас в меня верит, когда я отказался ему помочь с машиной. Его перья грязные, его глаза покрыты морщинами, ему, возможно, расческа гораздо нужнее, но он никогда ей не пользовался, его крылья такие же помятые, как и пачка выкуренных им сигарет, мирно отдыхающая в урне, но это красиво и честно выкуренные им сигареты, от дыма которых с течением остановившегося времени многократно слезились его усталые душевные зеркала. Не красота вызывает любовь ангелов, а любовь заставляет видеть эту красоту, намазанную в отцовские узоры, почти так же, как и в рутинную грязь безделья и приставучей вечностью махания крыльями без какого либо полета, без единого смысла и веры.
Здесь красиво. Мука уже давно привык, что всем нужно удивляться и любить его. Лично меня отец заставляет чувствовать его прелесть и всю таинственную мощь. Белые узоры, из моей детской комнаты, с легкостью перемещаются через уничтоженное временное измерение, совершенно бестактно, даже немного по-хамски и излишне самоуверенно, они доходят до вершин священной горы, входят в его кровь и наполняют его с вершины и до самого склона энергией. Огромный и всесильный Мука, который может нести на своих плечах три разделенных мира, наполняется отцовскими узорами. Белые пятна на его теле загораются пламенем и уверенностью, и гора оживает, гора наполняется душой моего отца, его крыльями, его уставшими и грязными пальцами. Тут так красиво. Я всегда любил горы, отец с детства расчесывал беспорядок в моих волосах и говорил, что я буду летать, он верил в меня, он верит и сейчас. Он своей неизвестно откуда добытой деревянной расческой заставляет любить эту жизнь, застывшую в отсутствии временного пространства.
Наши миры бросили свои крылья и вцепились в гору, назвали его священной, всеми ногтями схватились за него, как за спасательный круг, чтоб не утонуть и потеряться во вселенной без смыслового притяжения. Но ведь чтобы просто жить, просто летать, что по сути своей нам свойственно и велено Большим Белым Ангелом, надо всего лишь сорваться с места, прыгнуть с крыши, постоянно задыхаясь от переполняющего грудь количества воздуха, чистого и не чистого тоже, испугаться воздушной воронки и мимо пролетающих сильных и слабых ангелов, попытаться догнать отцовские узоры в воздухе, запутаться в своих неумелых крыльях из-за нереальной скорости, бесконечно биться головой о свой потолок, ошибаться из раза в раз, начинать еще раз с той же крыши и вечно бороться за свое начало. А спокойствие и бесконечное уединение с бездельем — это есть душевная трусость перед самим же собой. Наш мир давным-давно, почему то взорвался и превратился в большого труса из трех частей, который только и может, что подчиняться горе, горе, которую победил мой отец всего лишь обрисовав потолок.
Узоры поднимаются на гору, уходят далеко наверх, где красные облака касаются земли среднего мира, дальше не видно, но я уверен, что отцовская душа проходит дальше, еще выше, далеко выше среднего мира, даже выше верхнего мира, они уходят напрямую к Большому Белому Ангелу. Оказывается, отец своими многострадальными пальцами уже очень давно путешествует по мирам и никак не может принести себе запчасти для машины. Он оставляет за собой все преграды, все заблуждения, все пустые слова и все ободки естественных кругов. Он самый сильный и большой ангел, раз он может так легко и просто дойти до самого верха и еще выше.
А Мука все стоит, подчиненный и побежденный моим отцом. Он хмуро курит свою трубку жизни и без особого энтузиазма смотрит, как я начинаю пробираться наверх. Я очень неуклюжий ангел, особенно в таких делах, никогда во мне не было легкости движений, или атлетического умения красиво выполнять пируэты. Но я решил подняться наверх и ничто не сможет меня остановить, раз это сделал отец, значит, сделаю и я, и потом, внизу жизни нет, там неизменно происходит, вечное преступное, безделье и там нет продолжения, я хочу к отцу, ведь он расчесывал мои волосы.
Мука больше похож не на гору, а на цельную живую башню, некий огромный лифт между нашими разделенными мирами. Рядом много неба, слишком много, оно просачивается в мое сознание, под мою кожу, под мои ногти, грязные и черные, почти как отцовские, ногти, которые выцарапывают на теле священной горы незамысловатые следы, оставляя на его теле многочисленные шрамы. Небо во мне, мы совсем рядом с отцом, мы давно так глубоко и непринужденно не общались, он меня тянет наверх. Там высоко, очень высоко пролетают миры, миры, которые я решил во что бы то не стало завоевать. Поднимаю взгляд, кружится голова, там, в головокружении все мои падения, все бегства от правды, все узоры маминой помады на стенах смежных комнат. Там наверху все так легко, так просто смотреть оттуда вниз, где соседи такие же сумасшедшие, где жизнь такая же черная, где все нерентабельные заводы, по-прежнему, не работают. Все выше и выше. С каждым шагом я вхожу в эту совершенно иную жизнь, за новую границу, шаг за шагом, взлет за взлетом. Такое ощущение, что мудрый Мука наклоняется под ногами, чтобы легче было подниматься. С каждым шагом по священной горе, я все четче начинаю понимать, что на самом деле тут, под моими ногами, уже давно протоптанная тропа. Здесь уже было большое количество ангелов и все куда-то да дошли, и никто не научился летать, или просто не прилетел обратно в наш потерянный и промазанный машинным маслом мир. Никто же не знает, что чувствует, к примеру, соловей, когда пролетает над вселенной. Может самое счастливое существо по воли Большого Белого Ангела – есть именно этот, недавно до пуза наклевавший вкусных личинок, конкретно в данный момент, почему то без какого либо энтузиазма, пролетающий над твоей пустой головой, соловей. А может самое несчастное существо. Когда мы получаем какие-либо вещи, в виде подарков, красиво упакованных и от всей души расхваленных, ведь никто кроме нас не понимает также отчетливо и ясно, что конкретно этот подарок, совершенно грациозно и по всем законам жанра, спрячется в далеком чулане, а потом глядишь и достанется кому-нибудь из знакомых в той же обертке и с теми же бантиками. Мы чего-то достигаем, потом думаем, как от этого избавится, куда бы спрятать, чтоб не сперли, что же делать с умением летать, если вдруг научился и почему то спустился обратно. Мы должны отвечать нормам и ни в коем случае не терять так называемую марку. Раз уж получили подарок, нельзя чтоб у тебя его украли. А я все еще младше своего младшего брата. Я не умею летать, но уже думаю, как буду расхлебывать кашу возможного полета.
А Мука все ведет меня, все ниже и ниже опускается его спина и становится как-то неинтересно идти дальше, все уж больно просто пока что. Я пришел и решил подняться наверх. Тропа протоптана, ну и плевать, трава пропитана мыслями и душами и я уверен, почему-то, что по-другому думаю и чувствую этот свет, чем все прежние ангелы, когда-либо побывавшие здесь. Я чувствовал потерянные шаги всех ангелов, в том числе ощущая сердцебиение Муки и взрывы в его кровеносных сосудах.
И я иду наверх, проскальзывая, просачиваясь и практически пролетая. На одном дыхании. Что-то очень сильно тянет оттуда, такое ощущение, что мои ноги привязаны невиданными цепями и меня прямо волочат с такой силой, что сопротивляться невозможно. Ноги уже порваны, и синяя кровь с каждым шагом оставляет мои отпечатки на теле священной горы. Потом можно будет просчитать, сколько в высоту шагов это чудовище, так чисто для интереса. Все влечет и влечет за собой непонятное существо, как охотник, который подкармливает добычу. И ангелы кричат в голове, я слышу их голоса совершенно отчетливо, я чувствую, как с каждым шагом меняюсь, может быть, когда-нибудь вернусь домой, я никогда не думал об этом. Я вернусь?! Я не мог представить, что я не вернусь! Как же резко вопрос поменялся, что же меня так быстро изменило?! Я начал чувствовать все свои перья, если попробую и немного поднапрягусь смогу ими всеми сразу пошевелить. Они наполнены воздухом и свежи, как никогда раньше. Я же научусь летать! Будет все по другому, точно, иначе быть не может, я принесу отцу подарки с того мира, когда-нибудь и братьям тоже, попробую найти семью мамы, пускай, наконец, познакомится с ними, а то все рассказы да рассказы и никто из соседских ангелов особо в них не верит. Я меняюсь, а весь наш мир стоит, как и стоял. Меня меняет неведомое притяжение с каждым шагом, меня меняет отец со своими узорами и Мука своими наклонами, и что-то еще, что-то сильнее и больше огромной горы, что-то мощнее полета и полнее изверженных облаков. Я не знаю, что это. Головокружительная быстрота смены обстоятельств и миражей. Там, за кроваво-красными облаками и отцовскими пульсирующими, как наводнение штрихами, выходящих из его пальцев, есть что-то громаднее всех миров, вместе взятых, что-то интереснее временного измерения и я должен это постигнуть. Я должен этого достигнуть, не понимаю, как я мог раньше жить без этого рвения. И все на одном дыхании, что прежде, что сейчас. Разве, что я раньше не пропускал через легкие дым воздуха, наполненного кислородом, энергия не достигала моих пальцев и конечности мои вместе со всем миром изо дня в день умирали. Как я мог считаться хорошим или плохими ангелом без осознания для чего я создан?! Я хоть и сейчас не знаю, куда иду и зачем, но как я мог считаться счастливым ангелом в прошлой, совершенно недавней жизни, никак не понимаю. Что-то тянет меня за собой вверх по лестнице и шепчет во все мегафоны, что аж барабанные перепонки наполняются кровью, смешанной с облаками и чувством необходимости выполнения непонятных действий. Надо кардинально меняться и начать жить иначе, с каждым шагом, я перекрашу все облака в цвет своих перьев, если так нужно, я точно смогу, я должен суметь. Облака дыма подгорающих перьев наполняются в ушах. Я сию минуту должен превратиться в дракона, иначе нельзя объяснить состояние плавящихся камней под моими ногами. Лава проходит по моему телу, мои глазные яблоки покрыты красным небом, где сейчас отцовские пальцы, когда они мне так бесконечно необходимы? Я начинаю проваливаться под кору Муки, его каменная кожа превращается в горячую жижу под моими ногами. Я в восхищенном мгновении замечаю свои крылья, перекрашенные во все цвета радуги. Мои перья хаотично меняют свои цвета и я никак не могу проследить за их переливами. Они живут своей жизнью и тут уж я бессилен, ими управляет что-то другое, что управляет и мной, и моими шагами, и отцовскими узорами. Я впервые за все обороты Стеклянного Шара, которые видел, чувствую себя максимально подчиняемым, петли на ногах все сильнее сжимают и я без какого либо сопротивления падаю головой вниз, в неизвестность, прочерченную моей судьбой и назначением.
Мама говорила про людей. Они умеют ходить на работу почти без опозданий и толком не знают почему. Они способны рожать детей и называть их именами своих родителей. Они уважают свою родословную и вечно стремятся к самосовершенствованию. У них есть легенды про древних людей и улыбающиеся старшие родители, которые убаюкивают своих внуков. У них есть войны и победы, и поражения. А в основном они такие же, как и мы. Боятся проявлять свои способности, не любят одевать не модную одежду. И почему они нас охраняют?! Что они могут, чего не могу я и зачем они мне нужны на столько, что мама мне про них рассказывала перед сном. И я уходил в этот потерянный и где то далеко, но очень близко переплетающийся с нашим пространством, мир. Я бродил по их просторным полям, я тонул в их морях и просыпался весь в поту, с солеными каплями на лице, украденными с того мира. Я всегда пытался допрыгнуть до туда, ведь по идее это не должно быть слишком сложно, почти как раздеться до гола и кинуться в наполненную холодной водой ванну. И ты лежишь в воде и дрожь пробирается до костей и перья все свежие, как листок клевера ранним утром, до мозга пропитанный прозрачной росой. Волоски на теле возбужденно просыпаются и встают, как пограничники после смены караула. Чуть позже привыкаешь к холоду. Чуть позже холод с другого пространства уже почти как родной. И я начинаю сумасшедшую беседу с таинственными людьми-хранителями. Я с ними всегда общался, только никому не говорил никогда, это было моей тайной покрытой невидимой тканью, такой же неощутимой, как и мир хранителей для нашего восприятия.
Говорят, все в мире квадратно на столько, на сколько, мы способны видеть этот распространяющийся в пространстве плоский квадрат. И эта с детства всем ангелам прекрасно известная геометрическая фигура в очерченной реальности с каждым вздохом наполняется кислородом ни чуть не меньше наших прокуренных легких. Он наполняется воздухом, как бумажный оригами при надувании, когда он обретает душу, ну то есть когда мы делимся своей душой с бумагой, когда вдыхаем в нее жизнь, птица растерянно расправляет крылья, квадрат в пространстве надувается и превращается в куб неизвестности. И ты попадаешь туда. Там пусто. Нет света. До отказа накаченная воздухом геометрическая фигура дает все возможности. Там темно, нет света на столько, что даже позолота на верхних перьях не отличается от отсутствия ее и все тут равны. Там далеко, под потолком детского кубика собираются облака. Там можно летать. Там есть множество стеклянных шаров с разнородными Большими Ангелами. Там есть что-то святое и неимоверно чистое, что заставляет бесконечно восхищаться неизвестностью в пустой коробке. И куб распространяется во все стороны, там есть место для всех и бесконечно много воздуха.