Я открыл глаза и впервые за тысячи и тысячи вращений Стеклянного Шара остановился в мгновении. Такое, наверное, бывает с маленьким гвоздем, когда по шапке бьют огромной кувалдой. Она стояла, как Мука, уверенно и опираясь на землю, как на небо. Она стояла и протягивалась снизу доверху, как детская жвачка. Она стояла вся в белом и смотрела мне в глаза. Этот взгляд, потерянный во времени и останавливающий время, вошел в меня и мы сроднились. Ее длинное белое платье развивалось по ветру и перемещало несуществующее время, куда-то дальше, за края всей вселенной. Я в оцепенении смотрел на нее и наполнялся ее взглядом. У нее были крупные глаза, настолько крупные, что я мог поместиться в них, целиком. Мы молчали и слова были не нужны. Я не мог поверить, что она настоящая, таких больших глаз не бывает, я подумал, насколько мог тогда, что она эйфорическое проявление моего больного сознания.
Она просто ходила по небу и своими легкими шагами оплодотворяла облака дождем. А может светом или воздухом. А я очарованно смотрел, с какой легкостью она это делает. Так волшебно и без фальши, так осязаемо и настолько не свойственно ангелам. Она не подчинялась законам физики, ее волосы проходили через облака потерянных миров и сшивали их между собой. Цветы росли под ее шагами, прямо в облаках, как по волшебству, они наполнялись солнцем от ее длинных ресниц и грацией от ее тонкой шеи. Женственность и таинственная пронзительность в одном флаконе солнечного излучения. Мне казалось, что она из облаков собрана, так легко и ненавязчиво она перемещалась по небу, когда просто стояла и смотрела на меня. Меня громом поразило, я никак не мог понять, что со мной, живой или может быть умер, в каком я физическом состоянии нахожусь. Кто она, эта таинственная сущность, которая так легко и без каких-либо сложностей наполняет все пространство внутри меня? Как она так спокойно просочилась прямо внутрь моего сердца, которое не поймешь, в какой реалии пребывает, бьется или делает вид? Если бы в этот момент сверху спустился Большой Белый Ангел, я бы ни капли не удивился. Я даже ждал этого и был уверен, что вот-вот это свершится. Она улыбалась непонятной и немного шальной уверенностью. Я смотрел на ее блестящее платье, которое соединилось с небом и создавало потоки воздушных волн, покрывающих седую голову священной горы. Подпрыгивая и танцуя одновременно, она разрывала и скрещивала необъятные воздушные шарики, взрывала и по-детски вздрагивала из-за взрыва эмоций внутри себя. Ее пальцы почти, что дотягивались до Стеклянного Шара и было такое ощущение, что она его подталкивает и вращает. В ушах что-то безостановочно стреляло, молнии нокаутирующего всплеска переполняли меня изнутри. Я пытался было подойти к ней, но она висела в воздухе в непонятном для меня состоянии, нельзя было говорить, что она летает, но она и не стояла, не знаю, как это называется, но она зависла в отсутствующем пространстве и чувствовала себя превосходно. Она смотрела на меня, как ребенок смотрит на такого же ребенка, в таких же красивых маленьких одеждах, с рисунками. Что-то неясное, она была чем то взбудоражена, но в то же время распространялась в ощущениях, удивительно, но я чувствовал это всем своим существом.
Я понял, что меня влекло с самого начала, что меня так бесконечно притягивало наверх. Я четко осознал, что с этого самого момента, моя жизнь разделилась на две совершенно разные части, жизнь до и жизнь после, и я был счастлив этому неизвестному чуду, которое с такой легкостью и без особых предусловий смогло изменить то, что росло во мне с самого начала моего существования.
У нее были легкие и маленькие шаги по облакам, я удивлялся и не мог понять, как так возможно создавать разделение облаков простой улыбкой. Она протянулась, как невиданное растение из одного мира во второй, а потом и дальше и это было само собой разумеющееся явление. Это входило в ее функции, как например дыхание. Я удивлялся и завидовал ее умениям, мне всегда не хватало ее воздушной легкости.
Я не мог чувствовать крыльев за спиной, такое ощущение, как будто снял тяжеленое пальто, до мозга костей пропитанное влагой, после сильного дождя с громом и молниями. Холодные капли остались на лбу, хоть и не было дождя. Капли лежали самоуверенно, как слезы у родителей, которые поженили своих детей. Все мои воздушные повороты, мне покоя не давали мои бессмысленные крылья.
Я прошел через первый естественный круг и мои перья сгорели. Почему мне не жаль? Почему мне не больно? Теперь я даже если вдруг научусь, никогда не смогу летать, ощутить воздух под крыльями, я не смогу пролететь над нашим недостроенным домом и отцовской машиной, теперь я никогда не выполню свою заветную мечту, и скорее всего моя семья никогда не будет жить в верхнем мире, под стеклянным куполом. Полнейший провал с первой попытки, почему я не расстраиваюсь? По всем законам, это большая потеря, мои мертвые крылья висят на моей спине, как ненужный и пустой рюкзак, не более того, а мне даже весело.
Она висела в воздухе, как маятник между светлым днем и темным, между вчерашним и сегодняшним. Между мирами, раем и адом. Она качалась в циферблате прозрачных часов, между ватой облаков и моим шерстяным шарфом, который мне связала мама, когда я был маленьким ангелом. Я всегда стеснялся этого шарфа, мне казалось, что все засмеют, это же совсем не модно, мама не могла связать супер-ангела, самого популярного ангела в нижнем мире во время моего детства. Она висела между прошлым и будущим, между отсутствием времени.
Много лет назад, случилось великое происшествие и миры разделились, и время пропало, как простуда после лечения. Что такое время? Протяженность пожелтения одинаково синтетичных перьев в моей подушке. Если времени нет, то и перья всегда будут белые. Она протягивалась из моего прошлого в мое будущее. Что такое прошлое? Это то не время, когда сумасшествие сбивает мысли с потолка, как поезд. Что такое будущее? Это когда отцовские узоры пролетают над всеми вселенными и украшают ее серьги, на нашей очередной годовщине свадьбы.
У нас нет времени. Я не слышу ее голос, потому что она не говорит со мной, а просто смотрит, и такое ощущение, что время застыло совсем не двести полных оборотов Стеклянного Шара назад, а совсем недавно, пять минут назад, когда она моргнула. Получается, она может управлять временем и миром, и воздухом, и перьями в моей подушке тоже. Я был взбудоражен и со стороны, наверное, выглядел полным кретином, но мои дымящиеся крылья и отцовские узоры помогали держаться на ногах и идти вперед, за ней в неизвестность, в естественный круг, замыкающийся на ней.
Мгновения горели, как мои крылья и не было силы притяжения с землей. Мука отпускал меня, так отпускают ресничку, которая вдруг упала. На меня дул сильнейшим потоком вулканический гигант и я шел вперед, я шел за ней, потому что никак не мог противостоять ни притяжению к прекрасной неизвестности, ни к дыханию Муки. Я чувствовал себя максимально уязвимым и потому не боялся ничего. Я четко знал, что не владею своим телом, так себя наверное ощущает мешок картошки, у которой вдруг появилось мировоззрение.
Вся общая совокупность моих отдельных взглядов, всевозможных оценок, полученных или подаренных, какому либо ангелу душевных переживаний и несуществующих принципов, всепоглощающего воздействия на будущность в совокуплении с реальностью и образными представлениями, заранее определенными самым что ни на есть общим видением и пониманием естественного мира и попыткой существования в нем простого ангела, в один единственный миг потеряло свое значение. Со мной происходило что-то совершенно не помещающееся в мое сознание. Оно овладело моим телом, моими глазами, моими пальцами, из которых должен вот-вот выйти новый, ничем не похожий на тот, что были прежде, через край меня переполняющий, и заставляющий идти вперед шаг за шагом, неосязаемый узор.
Я не понимал, из-за чего она выбрала именно мою скромную персону. Ведь у нее, в отличи от меня, есть божественная сила немыслимого полета, в ней есть полная свобода действий на протяжении прошлого настоящего и будущего, она самый красивый ангел, из всех, что существуют во всех мирах. Почему я? И как так вышло, что она позвала к себе ангела с нижнего мира, со сгоревшими крыльями?
Она водила меня за собой, как маленький ребенок тянет машинку на веревочке. Я катился, пролетал и перемещался во времени и пространстве с одинаковым выражением на лице, с одинаковой улыбкой и зачарованностью. И Белый Ангел бы с ним, если бы расстояние веревки всегда был неизменным. Она то удалялась во все стороны, то приближалась, то вверх, то вниз, в неопределенности. Это хаотичное перемещение души было похоже на танец огня, оно неописуемо жарко горело и это было прекрасно.
Я шел за ней, мы шли вместе, она, конечно, водила меня за нос, но мне было приятно обманываться. Эта невидимая веревка сначала была прямая и сильно натянутая, но потом с каждым шагом, с каждым дюймом вверх по горе, уменьшалась натянутость и тем самым усиливалась сила притяжения между мной и ангелом женского рода.
В один миг она начала приближаться как-то иначе, не так, как раньше. А как было раньше? И насколько раньше? Если бы в тот момент меня спросили, как долго она ведет меня и как высоко я за ней поднялся по священной горе, я мог бы ответить, что уже десять оборотов Стеклянного Шара, или совсем немного. Она приблизилась совсем не намного ближе, чем когда либо. А потом вдруг, всплески эмоций собрались в одну гамму необратимой безысходности и в вечном сиянии она вдруг исчезла.
Когда-то давно, мы с отцом были в галерее, я трогал перья ангелов. Я прикасался к их полету. Головокружительная мощь таилась в их взглядах, они излучали свет на миллионы оборотов стеклянного шара вперед, как будто в их волосах заблудились звезды. Я тогда решил, что тоже стану могущественным ангелом, долго стоял перед отражающей каплей и пытался представить себя в полете. Вот я разворачиваю свои крылья и воздух проникает в меня, в мои мышцы, в мою кровь, воздух доходит до каждой точки моего тела, до кончиков пальцев и до мочек ушей.
Я взял мамину помаду и пририсовал себе крылья на зеркале. Потом конечно, получил ремня, за то, что испортил единственную помаду моей священной мамы, моего чистокровного ангела с верхнего мира. Примерно так я начал рисовать. Я ставил мольберт, натягивал холст на раму и из моих пальцев выходили отцовские узоры. Потолок моей комнаты, если бы был лимоном, до последней капли своей ничтожной душонки, вытек бы мне в стакан. Я выливал этот стакан на холст одним лишь движением. Там, на искрящем белом холсте, появлялись хаотичные и беспардонные капли на моем лице. Я рисовал и стирал, без конца и края, как руки мамы в работе, известного во всех трех мирах ангела, Аршила Горки. Я рисовал какие-то эмоции, про то, что видел или чувствовал, я рисовал отца, пролетающего над своей машиной, и потом опять стирал из раза в раз. Последней работой несостоявшегося маленького ангела в роли художника был прочищенный холст, совершенно белый, ничего лучше я так и не смог придумать. Из холста выбежали белые линии и в неистовом полете через всевозможные отрезки, сломанные судьбы, улыбки, дни рождения, исписанные дневники незнакомых ангелов, через магистрали эмоциональных соединений и взрывы полотен с сильными ангелами, долетели до обезумевшего меня и на огромной скорости промчались дальше.
В одном мгновении я прочувствовал все, что мог чувствовать простой ангел из потерянного мира. Я прикоснулся к неописуемой загадке, я сжег себе крылья, я ходил по воде и по небу не чувствуя ни ног, ни воздуха, и видит Белый Ангел, я был счастлив.
Но она ушла, она не могла не уйти. Я не спросил, как ее зовут, не смог осмелиться нарушить чистоту холста или просто, тогда еще не пришло время. Время. Стрелки снова закружились, заржавевшие шестеренки начали равномерно ходить и своим движением вращать более большие, те в свою очередь еще более большие и еще и еще, так до тех пор, пока я четко не понял, что маятником для меня во временном измерении является именно та, что парила над миром и небом одновременно, та без которой я не смог бы проделать ни одного шага вперед, без которой великая и священная гора не сутулилась бы, не опустила бы свою седую голову, та, без которой я просто не смогу больше представлять свое такое размытое и такое вечное будущее.
Она ушла и небо открылось и вроде даже ничего не изменилось, все те же знакомые и совершенно недосягаемые вершины Муки, все те же безразличные ангелы верхних миров ходят на работу или пьют чай с лимоном под защитой стеклянного купола. А внутри, там далеко за вершинами и стеклянными проливами, неописуемая и наполненная ее отсутствием пустота. И нет ни одной вероятной причины, почему я могу понять себя. В ней есть что-то такое, что не опускается по законам физики на землю и не поднимается наверх, если взять и просто потянуть за веревку. В ней есть что-то такое, чего я никогда не испытывал и не чувствовал. Если подумать логически, я могу ошибаться, все ангелы ошибаются, возможно, она совсем не добрый, а наоборот злой ангел, может она разделила миры между собой и теперь так и порхает между естественными кругами, заставляя глупых ангелов из нижнего мира сжигать свои крылья, но когда внутри, там глубоко в горах, за семью морями и вечными облаками взрываются все жезлы Муки и переливаются за естественные края, заставляя тонуть в горящей агонии восхищения и счастья, начинаешь чувствовать и отчетливо понимать, что нельзя без нее. Может, я даже люблю ее, и не потому, что она такая красивая или потому что она не такая уж и красивая, не потому, что она так высоко летит, и не потому, что я совсем не могу, как она, а просто так, без каких либо причинно-исходных аспектов.
Она ушла и совершенно неизвестно, когда вернется и вернется ли вообще. Где ее найти? Очевидно, надо подниматься выше, а вдруг она по закону подлости просто взяла и на тебе спустилась вниз, в наш потерянный мир? После ее появления я окончательно потерялся в моем и без того достаточно запутанном мире. Помню первое ощущение притяжения сверху, тогда я до мозга костей замерз осознанием, что теперь меня будут вести за собой, что теперь я не потеряюсь в поисках своего полета, в поисках продолжения линий отца, одинаково проходящих, что через райский мир верха, что через наш, такой похожий на ад, пропадающий в неизвестности мир, что через середину разделившихся из-за великого происшествия миров. И теперь, когда я обрел этот долгожданный полет, она вдруг взяла и ушла.
Надо ждать, она обязательно объявится, она же для чего-то выбрала меня, именно меня, никого другого. А почему, собственно, я так уверен, что она меня выбирала, может это такой же мираж, как и все то, что с ней связано, она появилась из ниоткуда и исчезла в никуда, ни тебе адреса, ни почтовых голубей, самонадеянно уверенных, что они ангелы. Может действительно, я трачу время, бесконечное рухнувшее время, которое протягивается под моими сгоревшими крыльями и идет к верху моей бессознательности. Не знаю, что со мной было и было ли вообще, но это бесконечное ощущение образовавшегося пустого пространства внутри моих перьев не дает мне покоя. Я обязательно должен поговорить с мамой, она должна узнать о том, что со мной произошло, я должен сказать, что подвел семью, что не смогу больше летать, что я счастлив этому, потому что на долю секунды или даже на тысячи световых оборотов стеклянного шара вперед соприкоснулся с тем, что способно мною двигать, заставляя улыбаться и ощущать время. И я буду ждать нового чуда, я буду думать о ней каждое мгновение, эти запыленные сухоржавчиной без полетные мгновения обязаны будут материализовать ее рядом со мной, ведь все приходит к тому, кто умеет ждать. Я буду очень стараться, я из кожи вон полезу, но увижу ее снова. Я подожду, я смогу пронести ее внутри себя надолго вперед, как огонь охраняют во время долгих переходов через заснеженные горы, и потом, когда вдруг произойдет чудо нашей очередной встречи на небесах или под водой, я смогу достать ее изнутри и сопоставить с действительностью, тогда я точно пойму, мой ли этот бесподобный ангел или все таки мираж, который сводит сума и разделяет миры, и создает их снова. Я должен подождать ее, а я ведь совсем не умею ждать, точнее я не смогу не ждать ее, но я не могу и ждать тоже. Это слишком долго, это слишком далеко, это бесконечно долгое времяпровождение, времяостановление без протяжности из мира к миру ее волос.
И я побежал за ней. Ни вверх, ни вниз, я бежал параллельно земле, естественным кругам и верхним мирам, я бежал по периметру Муки и ветер то и дело наполнял мои безжизненные крылья холодным воздухом. Я бежал, со всех ног, и кричал во все стороны, я звал ее, я заклинал небеса, я четко чувствовал и осознавал, что весь этот огромный мир, такой необъятный и расположенный в разных проекциях, вдруг по желанию Белого Ангела, уменьшился и заострился до конкретно выбранной точки, без которой невозможно представить существование небес, миров и всего прочего. Я бежал круг за кругом, по спирали вверх, в неизвестную истину, в неизвестность наполненную ею. Неизвестность, внутри которой еще одна неизвестность и еще и еще, бесконечная неизвестность с нереальной притягательностью и безысходностью выбора. Я бежал со всех ног, насколько позволяла дыхательная система полуразвалившегося и разлагающегося изнутри ангела.
Бег внутри себя и от себя. Я бежал к ней, и для меня было ясно, что я убегаю от вечной мерзлоты своего мира, к чему-то более воздушному и готовому к ненормальности, к колебаниям и эластичности мировоззрения.
Она исчезла, но этот аромат безысходности проникал в меня, как заряженный наркотиками шприц входит в вену к потерянным в наркомании ангелам. Она проникала в меня и резонансом проходила через все тело, я ощущал прилив громадного количества эмоций, которые поражали мои глаза, потом мое горло, изо дня в день я чувствовал, как там оставался недоеденный со вчерашнего дня яблоко, сердце, крылья, руки, ноги. Меня не слушали мои ноги, я не мог ими управлять, они не переставая бежали, как будто в них вселился какой-то новый дух, ничем неизмеренный, но заведомо играющий огромную роль в моей жизни.
Я разбил все ноги в кровь и камни срослись с моими ногтями. Руки окончательно почернели, почти как отцовские, вечно капающиеся в чертовой летающей машине. И только линии на ладонях продолжали стремиться к сердцу, они поднимались, сверкая и переливаясь из-под черной сажи, как свет в конце туннеля.
Как давно я здесь брожу? Сколько остановившегося времени прошло и прошло ли вообще? В каком неистовом состоянии находится моя личность, если я не могу ответить на такой простой вопрос?
Облака поднимались, как сливки при приготовлении крема. Я тонул в них, в креме сливочного масла и сахара. Под ногами ощущался Мука, его карамельная корочка засохла и склеилась с моей душой, с моими ногами, почти как кровь засыхает после долгого течения, и в карих глазах безмятежности и отсутствия каких-либо мыслей ощущалась одержимость, которая никак не сочеталась с божественно сладким вкусом облаков.
Я чувствовал безмолвное изгнание, причем притягательное изгнание, если такое вообще возможно. Я изгонял себя от себя, максимально дальше, максимально ближе к ней, к легкости дуновения ощущений, к шелку облаков подола ее платья и изгибам ее мерцающей души. Пузырьки воспоминания формировались на моих плечах, на моих перьях, на волокнах целлюлозы внешнего и внутреннего мира, которые либо присутствовали в окружающей воздушной пыли либо были нарисованы моим больным воображением. Летящая пробка из-под шампанского может развивать скорость до ста двадцати оборотов стеклянного шара в минуту. В остановившемся времени, в вечных замерзших проекциях обыкновенного порыва, просто берут и складываются между собой вечные параллели жизни - летящая в неизвестность обыкновенная пробка, с обыкновенными сожжёнными крыльями и волшебный Джинн из детских сказок, которого знают все ангелы с первого колена. И все это происходит на одном дыхании под музыку Моцарта, внутри пачки сигарет, в котором он сам и танцует под свою музыку, самовозгораясь и выпуская языки пламени и много бесполезного дыма, сопровождающего всегда нашего веселого Джинна. И пробка летит, она остановилась во всех измерениях, но она летит. Если постараться его можно заметить со всех трех мирах. Такое ощущение, что это обыденная и ничем не привлекательная пробка должна быть судьбоносной, почти как спуск Белого Ангела с Муки, она обязана что-то нести внутри себя, ну не может же весь мир застыть около чего-то незначительного, такого не бывало и никогда не будет. Возможно, эта пробка сейчас, каким-то чудом, выберется из застывшего состояния и на всех парусах полетит в чей-то глаз, да так сильно, что шишка закроет половину лица и этот бедолага не сможет видеть неделю, не сможет найти дорогу до дома и просто свалиться с облаков на землю, где по-прежнему нет хорошей работы, не говоря уже о страховках и всего прочего.
Облака заполнили мои глаза туманом, превратились в веревку из колючей проволоки и связали меня к стулу, к вулканическим пародам Муки. Я сидел на облаке и мысли уходили далеко, в бесконечную волну перебираний четок за спиной моего отца. Я чувствовал музыку и как ветер гармонично и без особого интереса покрывал меня мурашками. В волосах было такое количество грязи, что я никак не подходил под описание ангела с нижнего мира, куда уж до чистокровных?! Я застрял между мирами, и мне не было место ни в одном из них. Я окончательно пропал в дыму сожженных облаков. Они горели в моих легких. Во мне было огромное количество одиночества, оно вырывалось из моей груди, оно давило изнутри, я будто бы распух, как воздушный шарик, до отказа напичканный гелием и дымом.
Я сидел или стоял, просто и без движений, я не мог понять, что со мной происходит, у меня не болели ни ноги, ни руки, но я не мог ими шевелить. Я застыл, как холодец и почти не двигался, как пробка от шампанского. Так можно просидеть всю бесконечность, заставляя себя улыбнуться или сделать вид, что заставляешь себя улыбаться, разница не такая уж и большая. Волны вдоль и поперек прорезанные бритвой обездвиженности, пропитаны моими мыслями, моими отпечатками и потом. Естественный круг, который смог сжечь жизнь в моих перьях, оказался пустяком по сравнению со вторым - внутренним замыканием.
Над моей головой бьют в барабаны вороны самоуничтожения. Я никак не могу вернуться к моей бессмысленности, в ту старую жизнь, когда помадой рисовали с братом на стенах человечков и боялись всемогущей мамы. Ход назад невозможен, а ее перья такие легкие, а мои пальцы такие грязные, а стены воспоминания такие далекие. Эти одноногие человечки, вполоборота спрятавшиеся от мамы, с течением остановившегося времени, отразились в моих веках, в моей походке, я сейчас сам хожу почти, что на одной ноге, подпрыгивая, как будто играя в классики, такое ощущение, что нарисованные человечки тенью преследовали меня все это время и теперь сместили меня с жизни, сами оживились, а я вместо них завис на стене и жду приговора великой фемиды – моей мамы. И мои пальцы срастаются со стеной, я весь из себя превращаюсь в египетского фараона, тысячи и тысячи оборотов стеклянного шара назад исписанного на станках нашего недостроенного дома. И под стяжкой цемента, и под толстым слоем старинной краски, моя душа остается всего лишь зататуированной картинкой. Так я могу провисеть на стенках воспоминаний и пропустить спуск Белого Ангела, и полет его обратно, и сокрушение миров, и починку отцовской безжалостной машины. А как же она? Смогу ли я вытечь из стен, когда она вдруг материализуется и дотронется до моей души своими красивыми и уходящими в бесконечность пальцами? Она проведет пальцами по стене и ее руки соприкоснутся с руками моего отца, который с обратной стороны стены, из забытой неизвестности, строит этот обычный дом, на берегу самого забытого Белым Ангелом уголка нижнего мира, строит эту стену и оставляет свои руки, почти как душу, в застывающем цементе. Теперь я вместе с руками отца, вместе с продолжением линий жизни на наших ладонях застываю в цементе обыкновенного чуда зависимости. Я буду висеть, как картина на стене и без единого движения, и облака, пробираясь по морщинистому лбу величайшего Муки, будут пробуждать меня снова и снова, чтоб я не осмелился спать слишком долго, чтоб просыпался и засыпал, оставаясь висеть в пространстве, со скоростью движения сто двадцать оборотов стеклянного шара в минуту. И я могу стереться со стеной, меня смогут зашпаклевать и снова замазать новой краской и временные отрезки могут кинуть меня в бездну забвения. Я смогу просидеть под своей кожей, под волосатыми и соединяющимися между собой в переносице, бровями Муки, под его крыльями сколько душе угодно, пока не получу свой полет, свое притяжение к неизведанности, мое безрассудство и свободу. И сколько бы я ни висел в застывшем цементе и сколько бы мои волосы не росли внутри стены, армировавшей и укреплявшей отцовскую стену, сколько бы я ни сидел, поджав себе ноги в одном и том же состоянии, сознавая и четко понимая, что ничто не в состоянии помешать переменить мое застывшее положение, я не устану, я не сломаюсь, я не упаду на землю, я буду держаться за пузырьки воздуха, я буду в вечном свободном падении. Но если я, совершенно потерянный ангел, живу в своем естественном круге, ни в чем другом и знаю, что обязан перед самим же собой, просидеть в неизменном положении с теми же поджатыми ногами, то по всем законом физики, неизбежны естественные судороги в моих конечностях. Мои ноги будут сомнамбулистическим образом дергаться, я не смогу ими управлять, они будут всячески тискаться в ту бесконечность, куда бы я хотел их вытянуть, мои ноги просто убегут от меня. В итоге я до последней капли своего существования выжмусь в стакан исходного желания, так, к примеру, моя мама делала лимонад, выжимая все капельки пота с бедного лимона.
С земли поднимался могучий ураган, он сметал со своей дороги все деревья, всех ангелов, все истории, все шаги, все следы от ног и от крыльев. Уничтожались соединения всего цельного в моей голове. Я изобретал машину времени. Я собирался соединиться с полетом, разобрать моря и облака по кирпичику, запереться в несуществующей психиатрической больнице и выжидать, пока мои глаза не откроются от восхищенной улыбки, когда она придет меня навестить. Я хотел сжечь все деревья для нее, я хотел проглотить все облака, чтоб ей видно было куда лететь. Кудри огромного ветра пронизывались в сердце Муки и он содрогался от ужаса, теперь он был похож на маленького беззащитного ребенка, которого напугали старшеклассники. Из моих пальцев выходили язычки ветра, набирали воздух и убирались прочь, сшибая все и вся на своем пути. Я ловил себя на том, что нагнетаю обстановку, но я не мог удержаться. Такое бывает у спортсменов во время тренировок, когда долго подтягиваешься и чувствуешь, что силы закончились, что даже одно несчастное подтягивание не смогут себе позволить твои расширенные мышцы, ты долго собираешься, раскачиваясь туда-сюда, и в один миг, напрягая все мышцы спины и рук, тянешься к верху, еще немного и рычаг бицепса уменьшается, вроде бы почти преодолел себя, но что-то замыкается внутри мышц и на мгновение застываешь в воздухе в непонятном состоянии, ты не отдыхаешь, это совсем не отдых, потому что есть определенный угол между руками и телом и так висеть гораздо сложнее, чем просто подтянуться, но сил для упражнения не хватает, а вот для застывания в непонятном состоянии - откуда то находятся.
Все в мире соединилось с молочной сывороткой облаков и разогналось к чертям собачим за спину Муки и еще дальше. Я был влюблен и это очевидно, понятно, ничем не скрыто и максимально чисто, я это понял сразу, это нельзя было не понять. Она придавала мне сил, наполняла меня эмоциями, завораживала, очаровывала и вот теперь она меня перерождает. И я завис во взаимозависимости выполнения движений в неизвестности, я как бы понимаю, что хочу к ней, но совершенно не понимаю каким образом и еще почему она ушла. Я начал было задумываться о том, что возможно стало поздно и она, как хорошая дочь своих воздушных родителей поспешила домой, но почему хотя бы не попрощалась?
Я тогда не смог дойти до вершины Муки, не то что бы я слишком сильно устал или был очень зол на нее, совсем нет, я сам не понял, каким таким невиданным образом, в итоге оказался в лимонадном стакане, стоящим на подоконнике у заднего балкона нашего родительского дома. Я просто капля за каплей вытек из-под потолка, прямиком в стакан, у меня с детства была определенная ловкость в подобных вещах, я всегда умел попадать в неловкости определенно точно, единственно, после всего этого на потолке, рядом с отцовскими линиями и взлетающими в небо ангелами, откуда-то появлялся непонятный след, желтизна с непроявленным контуром, как если бы это было на полу и если бы по ней пробежала какая-то собака. Скорее всего, сейчас придет мама и будет ругаться, что я испортил отцовский потолок.
Ураган продолжал неистово бушевать и срывать корни близлежащих строений, он с легкостью разрывал почву, прожженный остановкой времени асфальт, как могучие быки носят на своих усталых плечах огромную мотыгу и вспахивают заросшую сорняками с застывшими отпечатками ног землю. Небеса собирались в капле пота на лице стеклянных окон, холодные потоки воздуха ворвались через щели в стенах нашего недостроенного дома и встретились с внутренними мечтаниями нашей семьи переместиться в верхний мир. Горячие и холодные дуновения Белого Ангела встретились между собой и в порыве их страстного поцелуя, со всевозможными извержениями, испарениями и взрывами воздушных шаров и нескончаемых эмоциональных потоков, в нашем доме образовалось неистовое, ничем не просчитанное торнадо. Буря беспардонно перемещалась по квартире из комнаты в комнату, открывая и закрывая неуклюжие двери за собой, внутрь и наружу, не ощущая особой разницы в направлениях и чувствуя себя как дома. Ураган ощущений сносил все со стен, все полотна, все воспоминания, все следы от жирных пальцев, всех нарисованных человечков, всю помаду мамы и таинственные миры младшего брата, все под чистую и дотла, как если бы это был огненный ветер, прожигающий все изнутри и снаружи одновременно, просачиваясь, капля за каплей внутрь всех закрытых тайников, до конца и без следа уничтожая всю реальность и всю идеалистическую фантазию. Оно закручивало и видоизменяло все, что связывало нас с нашим домом, всю нашу жизнь, все мамины рассказы, про чистокровных предков, все отцовские следы на полу, по еще не засохшему лаку на паркете, все мои шаги по потолку и по стенам. Огненная колонна просачивалась и сжигала все естественные круги искусственности, все несущие стены и опорные точки соприкосновений мировоззрения с обыденной действительностью, порой казалось, потолок вот-вот рухнет прямиком на голову, оставляя под безобразной грудой камней и железа наши беззащитные крылья и опустошенную душу. Буря начиналась из ниоткуда, словно опасный преступник, который все это время сидел и выжидал удобного момента для нападения. Ветер мгновенно проходил по комнатам, то туда, то сюда, как если бы мои прокуренные шаги снимали на видео и потом ускорили в миллионы раз и непрерывно крутили туда и обратно. И все, что было в доме, стихия вихрем уносила в потолок, в другой мир, за сотни и тысячи световых оборотов стеклянного шарика, туда, докуда не может дотянуться крыло Белого Ангела, туда, где вселенные соединяются с бесконечностью и отцовскими узорами в вечном водовороте естественной неизбежности. Я ощущал, что ветер входит в мои глаза, в мое горло, переполняет меня и превращает в себя. Мои обессиленные крылья, без капли жизни и ощущений соприкосновения с каким либо миром, просто тянулись в мое вращение, это походило на то, как далекие темнокожие ангелы, в своих прожженных Стеклянным Шаром селениях, придают огню души всевозможных чучелоподобных, как жертвоприношение своим Большим Белым Ангелам и непрерывно вращают их по своей оси. Огонь начинает вращаться, как спиралина, поднимается вверх, в будущее и своим ветряным сверлом пронизывает миры очередно между собой. Мои воспоминания о будущем, о светлом будущем совместно с незнакомой сестрой Белого Ангела, развивались внутри осевого вращения. Буря сносила меня с ног, буря была во мне, я потерялся в ней, я потерялся в ее волосах, в ее глазах и ресницах. Игла бури бесконечно проходила меж моих комнат, прямиком в желтоватый контур на потолке, унося с собой все подряд и соседей, и неработающие заводы, и черноту с рук моего отца. На сумасшедшей скорости мой ветер промчался вверх, развалив на равные половинки мой проклятый старый дом, и прорвался в атмосферу, все дальше и дальше, параллельно Муке, неизменно развиваясь и набирая неописуемую скорость. Я летел, как будто на торпеде, я не мог никак управлять действительностью, я не мог никак себя остановить. Соединенные дуновения Белого Ангела подрывались, как части огромной ракеты и с новой силой набирали ускорение. Я мчался к ней, и все миры хотели, чтоб мы были вместе, синий простор разрывался и вся вселенная хотела, чтоб наши крылья соприкоснулись между собой. Огненная колонна проткнула средний мир, разорвала почву в порыве своего успеха и вышла с другой стороны. Небо между стеклянным промежутком заливалось огнем и прозрачным потом из потерянного и Белым Ангелом почти, что забытого нижнего мира, остановившееся время вращалось в головокружительном танце, в неосознанной опьяненности, и миры двоились между собой в естественных опьяненных глазах, или троились, под круглыми контурами, прожигающих изнутри, естественных очков, плохой мир, хороший мир и вечная середина, все смешалось между собой, и я просто был счастлив. Верхний мир, со своим стеклянным куполом тоже пострадал от моего ветра. Башня из моих рук и неживых крыльев пронзила мир чистокровных, так же просто, как иголка входит под кожу. Я начал сшивать миры между собой. Я чувствовал себя вторым Большим Белым Ангелом, я мог сделать все что угодно. Я никак не мог объяснить себе, почему же раньше в меня не вселялись такие силы. Что же такое со мной произошло, что сейчас я могу быть почти, что всесильным и не могу банально и просто двигать крыльями, не то что бы взлетать? Как же так возможно? Что же в этом такого сложного? Огромным подобием жгута из ветра и огня я соединил все миры между собой, через свой потолок, параллельно священной горе, до самого верха, где парящая вата под ногами Белого Ангела и так же молниеносно и головокружительно обратно вниз. И теперь осталось всего лишь натянуть очередно жгут, шаг за шагом, чтоб потрясенные Великим Происшествием миры снова соединились, чтоб раны сошлись, почти без шрамов, чтоб все были счастливы и мы с ней снова встретились, где-то в середине, между адом и раем.
Как я очутился дома так и не понял. Неужели я остановился в поиске? Мне не хватало воздуха, я растерял все мысли по дороге и теперь, когда просто сижу в своей комнате, где бегают воробьи и своими клювами делают все новые и новые отверстия в моей растерянной голове, я понимаю, что буря необходимости никогда не успокоится. Вдруг, я отчетливо понял, что не могу без нее, не потому, что она слишком хороша или я плохой, просто потому, что нельзя без нее.
Она позвала меня, она вела меня за собой, значит, я ей тоже необходим, значит, я тоже из себя, что-то представляю. И даже, когда я не смог преодолеть естественный круг без прожигания крыльев, она не только не бросила меня и не улетела, но и оценивающе следила за тем, как я следую за ней. Она проникла внутрь меня и не давала покоя ни минуты, я постоянно думал о ней. Мы с ней связались волосами, как сиамские ангелы и нельзя было сказать, что связались именно тогда, когда я потерялся во времени, когда я не понимал, что со мной произошло, когда я не мог достать до нее рукой и не мог понять обычную правду, существует она или все, что со мной происходит – это всего лишь прекрасный мираж, из которого я скоро выйду и так останусь вечно гнить в своем мире. Мы с ней были связаны гораздо раньше. Белый Ангел друг за другом, по одной штучке, связал все наши волосинки между собой в невидимый бантик, задолго до нашего рождения и это невозможно было с чем то спутать. Временной оксид железа двигался, как танк, величаво и медленно проносил ее под моей кожей, по моим артериям, я не мог себя представить без нее. Я ощущал зависимость и необходимость.
Порой в сумасшедшем бреду, просыпаясь в тряске стрелки внутри остановившихся часов, в циферблате круглой комнаты, превращающейся в огромные круглые часы и подражая настенным, я сам себя чувствовал сомнамбулистической стрелкой, я катался по полу, собирая горы пыли и грязи на ладонях и под кожей. Я круг за кругом вращался и понимал, что она точно так же где то, в других измерениях, как и я, вращается, тянет и толкает меня. И мы кружились в своих измерениях, и мы вращали друг друга, развивая огромные скорости, создавая ветер прямо из сердца изобретенных часов. Ветер, по проложенной дороге, прорывался выше неба, прямо из моей крыши, из моей души, проходил, как нож по маслу, через верхние миры и входил в сердце далеких, таких же отчаянных часов и импульс движения передавался дальше, двигал ее по контуру невидимых часов, а потом обратно мне, чтобы в свою очередь, толкнуть меня вперед, к следующей передаче. Наши стрелки были в разных плоскостях, но они двигались вместе, это нельзя было ни с чем другим спутать, и это было так же прекрасно, как и восторг на лице Белого Ангела, когда он создавал наш мир. Она была рядом, я чувствовал ее дыхание, каждую минуту, я ощущал, как ей холодно и как ей жарко, она была совсем рядом и наши пальцы переплетались между собой, как и волосы, как и бесполезные слова, которые мы то смели, то не смели говорить друг другу. Я понял, что она очень близка, до жгучего притяжения, до испарения океанов, всего мгновение до прекрасного происшествия соприкосновения с ее пальцами. Лежа на полу, я поднимался выше, я испарялся в воздухе и раскладывался на молекулы, я теперь совсем не знаю, где кончается она и где начиняется мое существование, мы одно целое и нельзя иначе, не по законам, а просто нельзя. И плевать на то, что сиамских ангелов врачи разделяют, и плевать на то, что кто-то из общей и единой пары остается живым, после скальпельного вмешательства. Мы с ней связаны крылом Белого Ангела, ее пульс резонансом отбивает во мне такты ее любимых танцев и барабанные перепонки с наслаждением играют под ее плавными движениями музыку ее далеких краев. Она танцует в моей голове, в балетной пачке и подпрыгивает на коленях, и синяки, которые с детства появлялись на ее ногах, теперь уже, появляются у меня. И я чувствую, как она взлетает, как таинственно и грустно наполняется танцем, я чувствую ее заточенную свободу, которая освобождается от мира, от притяжений и тела, ее взмах и улыбку, я чувствую, парящие снежинки, покрывающие дорогу ватой, как она ходит по белой ковровой дороге и как снег хрумкает под ее ногами. Этот снег наполняет мою комнату, и не укрыться, не спрятаться от нее невозможно. Снег покрывает все дыры в стенах, лезет в каждую расщелину, в каждую экспрессивную точку ощущения мира. Перья снега наполняют ящик моего давным-давно забытого письменного стола и мои глаза. И теперь, хоть и в разных плоскостях, но снег хрумкает и под моими ногами тоже, мы хрумкаем вместе и этот странный звук заставляет жить и радоваться.
Я лежал на полу, под кроватью и иголки маминого кактуса выходили из моей кожи. Снег постепенно хоронил меня, спокойным и ровным слоем, очередно и самоуверенно очерчивая контур моего тела на полу. Снег шел прямо из потолка, почти как мама рассыпала муку на стол для приготовления ежедневного священного хлеба. Снег шел, благословляя и очищая наш дом, отцовские пальцы и мамины слезы внутри хлеба. Снег шел, и я готов был поклясться, что это ее перья. Снежинки таяли в моих глазах и мир постепенно терял свою устойчивость, потолок почти что сравнялся с полом и наливался соленой водой, а детские кубики, полностью покрытые священной побелкой, выстраивались в шеренги, как солдатики в далекие времена, вполоборота спрятавшиеся от взрослых под кроватью. Я чувствовал, как она легким движением левого крыла толкала кубики и как они очередно падали, толкая друг друга под моей кожей и очередно передвигаясь вперед по линии моей жизни, по принципу домино.
Я так боялся нарушить идиллию, я так боялся, что тонкий снег рассыплется от мельчайшего движения, ведь она меня покрыла своими нежными и оторванными от верхнего мира перьями, ведь она не брезговала, не стыдилась, не боялась, как я могу их разбросать?! Я остался под снегом, мое дыхание практически остановилось, ко мне стали приходить светлые образы, я чувствовал восторг и удивление, я чувствовал неописуемое уединение с собой, впервые в жизни я чувствовал такое спокойствие, настоящую свободу, неограниченный мир, покрытый белым мелом, неограниченный холст, рисуй, что хочешь, ведь она рядом, ведь она никуда не уйдет. Я покрывался маминой мукой, ее нежные пальцы начинали меня размешивать, почти, как мама, ее пальцы начали меня создавать заново, в меня она добавила яйцо и масло и мои воспоминания о прошлом и будущем стали липкими, как янтарная смола. Я приклеивался к воспоминаниям, я помнил будущее. Нет, я совсем не рисовал будущее, я не пытался его себе представить, таким воздушным или волшебным, я скорее ничего не делал, я отдавался безделью и оно покрывало меня с ног до головы белым грунтом. Мое тело готовилось, к рисунку, я в свою очередь готовился принять на себя всплеск жизни, восторг красок, взрывы эмоций и срыв голосовых связок. Я готов был выйти из своей кожи, из своего мертвого тела, полностью покрытой снегом, замерзшей и посиневшей жизни и улететь с ней далеко, как и дым старого сожженного дома, который так и не построили, и черт бы с ним, значит, не надо было. Она была рядом, совсем близко, я чувствовал ее тепло под снегом. Ее шаги по моей комнате и хрумкание снега, шаг за шагом, медленно и по кругу, останавливаясь и изучая мою жизнь, мои наполненные пустотой стены, мои непрочитанные книги и застывшие в стенах, стремящиеся в бесконечность, отцовские зацементированные руки.
Я хотел встать, но мое тело не слушалось, я не мог управлять конечностями, казалось, что все во мне застыло, кроме ощущений. Я чувствовал холод, жару, влюбленность, восторг, безнадежность, естественность, непоколебимость, наполненность, бесконечность, бессердечное покалывание в ногах, застывание крови в жилах и мамины руки, гладящие меня и месящие бесконечное тесто из моего тела.