Мир налился океанами, я ничего не видел кроме бесконечной воды, стекающей по стенкам стеклянного мира, даже, когда на единственное мгновение открывал глаза. Я понимал, что если вдруг, у меня хватит сил выплыть из-под снега, она сразу же испарится, как облако дыма рассеивается, когда птицы разрезают их своими крыльями, она убежит, оставив только хрумкание снега в голове. И продолжалось бесконечное головокружение внутри себя и своей оси.
Мама, со своими священными руками, в которых, несомненно, течет душа чистокровных, тянула восьмеркой мое бесконечное тело, смешивая меня пополам, с честнейшим тестом, она все время заново начинала лепить из меня маленьких ангелов, потом полученные образы опять смешивала в тесто без какой либо усталости и танец начинался заново. Эти таинственные ангелы опускались на мое тело из ее крыла. Я хотел было начать с ней разговор, но вдруг понял, что для нашего общения совсем не нужны слова, что она чувствует меня совсем без слов, и что я тоже могу ее так прочувствовать, так зачем все опошлять до обыденных вещей?! Я ощущал ее невидимую связь с моей мамой, и не ясно было, кто и с кем сильнее связан и кто кому ближе и родней, мы с ней, или она с моей мамой и с ее неповторяющимися ангелами.
Волны времени перемещали мои сны из прошлого в будущее и солнечные всплески накрывали ее тело фатой привязанности, а я все лежал под кроватью, как над небом. Легкость матраса и вес тяжелой металлической кровати одинаково находились надо мной. И пол, покрытый до миллиметра четко отшлифованным паркетом, трещал по швам, как снег и дощечки красного дерева взрывались подо мной, точно мышеловки. Я находился, где то по центру, между ней и небом, между нашими мирами, в середине, где ад плавно переходит в рай и обратно. Моя душа уже давно покинула свое пристанище и посиневшее, непривлекательное тело под кроватью, походило на безжизненную куклу. Но все же я понимал все, что со мной происходило, я четко оценивал, где я и что делаю, я не мог себя простить и понимать, я не мог себя до конца ощущать, она меня всего изменила, я совсем не узнавал свои перья, свою комнату и свою клетку.
В спичечном коробке все закончилось, больше не осталось ни одной палки для инвалида. И я хотел там запереться, навечно, так чтоб до меня даже пылинка не доходила. Я был почти уверен, что она внутри коробки, что нам там хватит места для двоих и что внутри картонной коробки мы сможем найти всю вселенную, со всеми звездами и черными дырами, квадрат, который превращается в куб от обычного вдоха воздуха внутрь. Но мне не хватило смелости, не то чтобы я струсил, нет, я просто никак не мог себе позволить помешать ее гармоничному танцу, я продолжал покрываться снегом, с ног до головы и ждать, бесконечно ждать, пока она не появится верх по лестнице. Я поднимался и опускался, как заводная игрушка и внутренняя пружина была так сильно заряжена энергией, что бесконечно вращалась вперед. Я перемещался в пространстве, по линиям отца, как поезд из детской железной дороги. Я представлял себе стены нашего будущего дома, такого заоблачного, такого волшебного, такого сказочного дома, где все стены сделаны из стекла, где все ясно и прозрачно. Я почти, что ходил по комнатам этого недостроенного дома, как же сильно я похож на отца, даже на его испорченную летающую машину, что же она во мне нашла?!
Я пытался все анализировать, все ощущения, все взгляды соседей, все звуки в голове и следы на асфальте. Все что рядом было и не было теряло свое притяжение к земле. Весь мир поднимался вместе со мной, параллельно земле и небу, все парило и переливалось во мне. Я проходил по знакомым аллеям и не узнавал ничего, все было ново и переполнено ею. Я ловил ее каждый раз на разных скамейках, она, как листок, опускалась с дерева настолько близко к моим крыльям, что у меня останавливалось дыхание. Сердцебиение учащалось из раза в раз, а ее образ появлялся то там, то сям, как ватное облако, вечно убегающее по небу и превращающееся в таинственные очертания чего-то родного и близкого. Она накрывала меня своей волной, как водопад опускает могучие капли вниз, она появлялась всей мощью своего голоса, всем своим естеством и не наигранностью, она опускалась на мою голову и неземным потенциалом не нарочно до отказа наполняла мои катушки электромагнитными импульсами. Меня било током, молниями в голову, меня поражали ее взгляд и легкость. Я просто сидел на очередной скамье, а она так же просто опускалась вниз, как утро, плавно и очередно перекрашивающее мое небо в красные тона. И мне теперь уже было наплевать, каким образом наступает день и наступает ли вообще, мне было все равно плюются естественные круги Стеклянным Шаром по утрам или его ночью топит в своих тайниках бессердечный водопад на их границе. Я жил только ею и она мне открывала день и закрывала тоже, одним лишь листом, плавно и в танце ее далеких краев опускающимся на мою скамейку.
Я понял, что прошлого уже нет. Все, что было до начала движения времени в моей голове, осталось докуривать свою истлевшую до мозга костей сигарету, где-то позади, а все что каким-либо образом связано с хрумканием снега над головой, или под ногами, расположено вне временного отрезка. Отныне прошлого нет и больше не будет, отменяю прошедшее время, отменяю связь со всеми вселенными, покрытыми стеклянными куполами. Будущее на другом конце ветра такое маленькое и беззащитное, что легко может поселиться при желании в спичечном коробке и поместиться в самый далекий левый карман. Что же есть вообще?! Точка, на которой стою. Скамейка. Бумага покрывается потом огня. Жарко. Холодно. Остается только та точка, в которой сходятся между собой мое прошлое с нашим будущим. Всего лишь точка, ничтожное явление, которое способно остановить движение времени, заставить затянуться сигаретой глубоко, впуская внутрь весь дым и мрак с отцовских пальцев, чтоб дошло до стенок стеклянной души, точка, которая может заставить перевернуться все миры между своих и чужих отрезков. Обыденная точка, в которой заключена вся жизнь настоящая, пускай даже снегом покрытая, ножами изрезанная и ветром сожженная. Родительские отпечатки копируются на естественных точках соприкосновения временных отрезков со стеклянными стенками обыденности. И весь этот мир, такой необъятный и неподъемный превращается в детскую игрушку, в которой идет снег, если вдруг подергать ее.
И вдруг в этот самый миг, ни в прошлый и не в будущий, я четко осознал, что жизнь возьмет и закончится, когда я поднимусь из-под снега. Я могу одним движением уничтожить все соединения временных отрезков, всю идиллию чувственного восторга.
Я чувствовал необходимость нашего соединения, даже неизбежность. Нам с ней надо было гулять под далекими, к небу приклеенными светлячками, нам надо было вдохнуть в груди аромат цветов верхнего и нижнего мира.
Я проник в ее глаза, как ветер входит в нас, наполняет наши паруса ускорением и прогоняет нашу душу по океанам. Я чувствовал весь мир ее глазами, свои я не мог не открыть, не закрыть, мои глаза просто застыли, как и мамины ангелы из муки, протягивающие ее пальцы в бесконечность. Везде была, какая то неизбежная взаимосвязь с ее перьями, бывало, что я хотел залезть под кору деревьев, чтоб укрыться от мыслей, переворачивающих мой мир на все миллионы градусов, бесконечных мыслей и все про нее. И убегая по волнам и по магистралям, по кругам внутри деревьев, по орбите или против всяких орбит, не важно, я неизбежно и всегда наталкивался на ее отпечатки. Она всегда оставляла следы своего присутствия, уж не знаю специально или случайно, или может она не очень внимательная, или я слишком много всего с ней связывал, но она меня преследовала за каждым углом, под каждым деревом и в каждом вдохе воздуха. Я ее находил в чашке чая и кофе, и в чашке нового дня. До чего же мне хотелось поделить с ней эту чашку, пополам наливая внутрь чай и кофе, в одинаковых пропорциях. Я был четко уверен, что стеклянная грань между нашим межличностным общением покрыла весь мир своим волшебством и естественно дошла до таких обыденных мелочей, как чашка. Разделяющая стенка наших миров опустилась бы внутрь, поделив чашку на две части и кофе с чаем не перемешались бы, я бы пил чай, а она кофе и все бы было прекрасно и все бы были счастливы, и стеклянная стенка бы растаяла из-за температуры, превратилась бы в сахар и отдала бы свою душу.
Я постоянно представлял ее шаги, эти грациозные, с ума сводящие, легкие, волшебством покрытые и неземные шаги переплетались, разворачивались, ходили по кругу, разделялись и снова сходились, она пыталась перешагнуть через себя, это было ясно, как и то, что мы слишком разные ангелы, чтобы быть вместе, чтобы никто не удивлялся нашему союзу. Она мучилась и в своем прекрасном мире, покрывалась мурашками, я это чувствовал, не знаю, как и почему, но я это чувствовал, и мне было до одурения стыдно.
Она наливала мою комнату своими слезами, такие стеклянные, как поточенные драгоценные камушки, капля за каплей ее душа очередно убегала из ее глаз, и соленая вода проникала под мою кожу, ее душа проникала в меня, и я до краев наполнялся жизнью. Я не мог понять почему, что ее так мучает, из-за чего она так страдает, почему же так сложно поделить единственный стакан на двоих, почему же так сложно мне взлететь. Что нам мешает?! Ведь естественные круги уже позади, ведь мы с ней уже знакомы четыре, или четыре тысячи лет, без разницы, что же нам мешает всегда быть вместе, друг другу передавать очередно душу, капля за каплей, смех за смехом, как мячик в детстве, перелетающий через сетку.
А между тем мир вокруг меня совсем не менялся, нижний мир так и оставался нижним миром, со своими проблемами и своим наплевательским отношением ко всему, что движется или стоит на месте. Ангелы точно так же шли на работу и сидели дома, одинаково безразлично и одинаково устало, не было жизни совсем в нашем мире, не было жизни в отцовской машине, на днях, какие-то ребята сломали ему лобовое стекло, он бережно покрыл ее полиэтиленом и пошел спать. А в моей комнате росли розы, не знаю, откуда они появились, я их не сажал, не покупал, я даже не знал, где в наших далеких краях можно приобрести такое чудо, мама часто спрашивала, откуда это, а я говорил, что это мои друзья, а она говорила, ищи работу. Роза росла параллельно, одна ее часть была в левом углу, между кроватью и окном, а другая росла прямо из потолка, где был желтый след от полета и от попытки перемещения вещей в другой мир вместе с сумасшедшим ветром. Корни цветка росли в стенах, как отцовские пальцы, обвивали и соединяли все стены между собой выделяя только две точки экстремумов, сверху и снизу. Они росли параллельно, как наши два мира. А что же там, посередине?!
Я выходил из своего тела, я выходил из себя, я больше не мог терпеть мамины рассказы про священный верхний мир. Я выводил свое тело на улицу, как собак прогуливают, два раза на дню, по расписанию.
Она была рядом, она всегда была рядом. Однажды я попал под сильный дождь, я был так счастлив, что наш потерянный в трех соснах мир умывается от отцовских грязных пальцев, от преступного безделья, от застывшего цемента и грязи под ногтями. Я молча стоял под дождем, долго, несколько секунд, вечно, и сквозь стекло, пробирающееся под мою одежду и тяжесть намокших ресниц, я освободил свой, родной и естественный мир от моей соленой души. Ветер плавно опускал по вертикали волшебные капли и в темноте эти капли прочертили невидимый контур ангела с роскошными крыльями. Ангел невидимка тихо, шаг за шагом подходил ко мне, приближался и мне становилось неописуемо легко. Легкие, почти небесные шаги не оставляли на воде даже следов, а между тем вода очищала мир и выделяла в пространстве пустоту ее присутствия. Я понял, что она подходит ко мне, она делает шаги в мою сторону, ей наверняка холодно, ей наверняка страшно, но она идет, она уверенно идет и только ко мне. Почему же я не вижу ее лица? Почему я не вижу ее шикарные перья? Почему она прячется под маской невидимки? Наверняка думает, что я не узнаю ее. Я чувствовал ее присутствие и дыхание, даже когда лежал под снегом с закрытыми глазами, а тут-то все ясно, такое количество воздуха внутри может быть только при ее присутствии, никогда больше. Она сделала еще пару шагов и остановилась. Дождь все шел, все сильнее и сильнее, равномерно ускоряясь и одинаково переполняясь ее слезами. Луна в небе застыла и походила на огромную светящуюся гроздь, которую забили в воздухе, чтобы небо не упала на землю. А она стояла, капельки аккуратно расчерчивали ее тело, лунный свет проникал в нее и разгорался, как пламя во время подачи кислорода. Она возгоралась в темноте и капельки от такого жара замерзали. Я застыл на месте, мои ноги расплавили асфальт и я упал, я не мог подняться и сделать ни одного шага вперед, я не мог поднять руки, я не мог двигать зрачками. Мир застыл рядом с нами, вечность проникла в мои уши, наполняя пустотой мой мозг, атрофируя мой вестибулярный аппарат и прогоняя прочь мою душу. Я вылез из тела, как пробка шампанского с известной скоростью. Дождь непримиримо шел сверху вниз или снизу вверх. И наши очертания полетели вверх. В неописуемом полете мы с ней добрались до середины. В то место, где день плавно перетекает в ночь и обратно, между раем и адом, где можно не слушаться Большого Белого Ангела и расчесывать перья из нижнего мира расческой сверху.
Я вылетел из тела и теперь уже два очертания стояли под дождем. Ее пламя отражалось во мне, мы подходили друг к другу осторожно, не оставляя следов на воде и в воздухе. Она горела пламенем, а во мне чувствовался собачий холод. Этот новый мир до конца не подходил не мне, ни ей, но мы шли друг к другу. С каждым шагом я чувствовал, что она возгорается с новой силой. А во мне, в пустом пространстве, зановешанном дождем со всех сторон, начинала образовываться ледяная корка, она поднималась снизу, где раньше были ноги и постепенно, шаг за шагом, добиралась до кончиков перьев, которые к моему удивлению стали бодрые, очертания перьев были прямые и мощные, как никогда раньше.
Рядом стоял оживленный мир, причем не ясно было какой, вокруг как будто все поменяли местами, все смешали непонятным миксером между собой. Отец, щеголяя пролетал по небу на своей развалюхе, не соблюдая международных законов движения по воздуху, мама почему то сидела и просто вышивала, четко понимая и давая всем понять, что если захочет, то пролетит хоть до вершины Муки, но как же так и зачем, мы же все-таки взрослые ангелы, зачем нужны эти бессмысленности, не нужно же чистокровным доказывать всем и каждому свое превосходство над низшими расами. Вокруг все горело и видоизменялось, обретая все новые и новые возможности и функции, даже деревья, в которые я совсем недавно пытался залезть перевернулись на голову и почему то росли корнями в небо и листвой в землю. И во всем этом разнообразии красок и взрывов, когда, наконец, мой мир зажегся пламенем и жизнью, мы с ней стояли, как будто внутри, но почему то снаружи всего мира. Верхний мир соединился с нижним в обычной игрушке, под стеклянным куполом, внутри которого идет снег, если его всего на всего подергать. Мы с ней стояли и под нашим контуром возгорались звезды. Мы с ней походили на отрывки вселенной, которые были вырезаны гигантскими ножницами и зашиты в мир. Мы вместе держали стеклянную игрушку, в которой были соединены все идеи и мимолетные мечтания обыденных ангелов. Я заметил, как она вдыхала свободу, как она хотела пройтись по снегу внутри стеклянного мира. Я чувствовал, как у нее бьется сердце, как ее крылья набирались воздухом. Она наполняла свои паруса звездами. Я не мог найти ее глаза, но на том месте, где контур подсказывал, что должна была быть голова, непрерывно мигали и с новой силой загорались две огромные звезды. Я смотрел в эти возгорающиеся звезды, они тянули меня, как две огромные черные дыры, вытягивали, прятали и сохраняли вселенную внутри себя. Я вливался туда, внутрь, в глубину ее глаз, я не мог себя остановить. Черные дыры, как известно каждому маленькому ангелу в третьем классе средней школы, находятся в каждой галактике, являются ее сердцевиной, самой тяжелой частью и имеют колоссальную силу притяжения.
А дождь все шел, непрерывно и равномерно усиливаясь, а ангелы все прыгали, летали и перемещались во времени и пространстве, вдруг мне, почему-то стало совсем не по себе. Не знаю чем и из-за чего во мне возникло чувство неминуемой опасности. Я не мог поверить своим глазам и всему, что происходило. Как так то?! Как это вдруг отец починил машину?! И мама сразу же вспомнила, как нужно летать и все остальные соседские ангелы зажигали, как будто им билет в верхний мир отдали и безо всяких препятствий в виде естественных кругов. Каким таким образом все соединилось между собой и поместилось в маленький игрушечный стеклянный шарик? Почему же такое не бывало никогда раньше?!
Я молчал, не мог ни слова сказать, и она молчала. Мы, как и раньше понимали друг друга без слов, на мгновение мне показалось, что звезды из моей вселенной плавно стали перебегать в ее вселенную в области невидимой руки, где мы держали соединенные между собой и совершенно разные миры. Я почувствовал все тепло ее измерений и все движение по ее невидимым сосудам. Мое кровообращение полностью встало, но раньше, когда из моих рук выходили иголки кактуса, она, которая сейчас стоит рядом со мной, и руки которой я держу, на дню миллион раз прогонялась по венам, доходила до мозга, а потом до сердца и с новой силой проталкивалась вперед по изученной траектории. Теперь, когда мороз покрыл образ моих онемевших конечностей, когда волосы, как грубая штукатурка прямые и заостренные в конечностях и ледышки висят на каждой из них, я прочувствовал, как ее огонь проникает в мой мороз, а холод из моей души вливается в ее прожженные волосы. Все передавалось по рукам, мы выручали друг друга, чтоб не сгореть и не застыть окончательно, мы дополняли друг друга, возлагая на себя функции своих стихий, где-то за пределами наших привычных миров, где-то дальше райских садов верхнего мира и горящих облаков нижнего ада.
Дождь не стихал и не продолжался, и мне было легко, неимоверно легко, от такой неопределенности. Мы с ней находились в другом измерении. Мы с ней простояли тысячу вращений световых шаров вперед, пока гроза не перекрестила землю своей молнией и волны океанов не устали считать камушки своим языком. Она успела рассказать, что живет на верху, что ей нельзя вниз, что дома ругают и что у нее плавятся крылья, когда она пересекает естественные границы.
Мой мороз передавался ей и огонь, внутри ее контура, немного успокаивался. Но я не хотел, чтоб у нее горели крылья, она была слишком прекрасна, она поменяла всего меня, она променяла свой мир на меня, она должна была лететь, я не мог позволить сгореть ее крыльям.
Именно в этот миг, я хотел взлететь и поднять ее в небо, залезть с ней обратно под стеклянный контур, уничтожив при этом прекрасное соединение двух огромных миров, которые так долго ждали прекрасного соединения, счастливого дня, когда снова две расы смогут жить вместе, пусть даже отличаясь между собой, я хотел обратно отучить всех ангелов летать, даже отца и поднять ее наверх, в ее чистый и опрятный мир, где у нее никогда бы не сгорели крылья, где дома поругают, но защитят от моего мороза. Я ненавидел себя, что не мог взлететь, что не мог поднять в небо ее, самого важного ангела для меня, единственного ангела, которая готова сжечь свои крылья за меня. Я хотел взлететь сильнее всего, что можно себе представить, я хотел взлететь сильнее, чем быть с ней.
Я пытался передать импульсы своим застывшим крыльям, я пытался направить в очертания былых крыльев силы и душу, а в ответ, там с новой силой возгорались газовые гиганты, все больше покрывающиеся льдами моего тела, которые и без того горели миллиарды лет.
Достоверно никто не знает, что произошло двести полных оборотов Стеклянного Шара назад, известно лишь то, что миры разделились. Я бы с радостью разделил все миры на молекулы, лишь бы у нее не сгорели крылья. Любовь и тогда, выходит, была и кто то смог взлететь в отличие от меня, кто то сделал это.
Внезапно ветер, из ниоткуда возникающий ранее в моей комнате, появился опять. Он ударил в точку, в ту самую точку, где соединились хаотичное прошлое с нашим общим будущим, ветер ударил, как воины забивают в завоеванные земли копья с флагами. Он снес все перевернутые деревья, они никак не держались и потому почти рассыпались, он снес всю иллюзию и весь обман зрения, он убрал и уничтожил все отражения, все зазеркалье, он пробрался к нам, и ударив всей мощью между нами, разорвал все швы, соединяющие наши вселенные со стеклянным миром. Он ударил по нам и снес нас с такой силой, что на один миг мне показалось, что мы всего лишь ничтожно малые вселенные, чтобы не быть вместе в этом большом, огромном мире, с кучей проблем и осложнений, в мире, где все облака и идеи помещаются в детскую игрушку. Он ударил по нам, как вековой дровосек, с огромным животом и большими руками, бьет топором в дерево, он ударил, и частички стекла пролетели все облака, и вышли за зону притяжения нашего мира. Он ударил и не интересно ему было разорвет ли он нашу тонкую связь в зоне рук или нет, он хотел порубить дерево, круг за кругом.
Мы с ней стояли и держали Стеклянный Шар, в котором шел хрумкающий снег, мы держали друг друга и весь соединенный мир. Я не чувствовал на ее губах испуга, я удивился ее смелости. Я пытался передать ей холод, а она в обмен мне тепло и мы стояли в неописуемой гармонии, разве, что ее крылья жарились как блины на сковородке моей мамы и я постепенно застывал в конечностях.
Это не могло продолжаться вечно, все стихии собрались и перемешались между собой, весь мир хотел нам помешать. А мы упорно стояли. Я чувствовал боль в районе ее глаз, я видел, как очертания ее прекрасных перьев уменьшались, как она горела изнутри и как тлели последние остатки ее сил.
Ветер открывал и закрывал двери моего дома, оттуда вылетали на улицу все исписанные бумажки, все отцовские линии, все камушки брата и мамины ангелы. А мы поднимались, где-то очень рядом со звуковой границей скорости. Мы держали друг друга. Она горела, вся пылала, я чувствовал прожженный запах ее волшебных волос. Поднимаясь все выше и выше, не дергая никакими перьями, я понял, что огонь прожег в ней все, что было до, выделило все, что осталось после и оставило только настоящее.
Мы держались, очень крепко, молниеносно поднимались вверх и во взаимной передаче стихий друг другу, под огромной силой притяжения, в наших вселенных осталось только две звезды привязанных между собой сияющей лентой через скрещенные руки. Две звезды в районе сердца, которые проглотили все оставшееся и потому увеличились. Не было больше светлых точек около былых глаз, не было больше улыбки, лишь две звезды по контурам ангелов прорывались выше и закрывали небо.